Киноанализ: поиск смыслов    

Мой любимый раздолбай (Россия), 2010 - сюжет, смысл, спойлеры

Просмотр фильма Мой любимый раздолбай (Россия), 2010 онлайн доступен в конце статьи

Мой любимый раздолбай (Россия), 2010

Фильм позиционируется как комедия, но на самом деле он гораздо глубже и серьезнее.

И Чадов, и Вилкова, и песни - все сигналы фильма трогают не только поверхностные слои эмоций, но и уходят гораздо глубже, оставляя интересное послевкусие и заставляя еще долго и прокручивать элементы сюжета в голове.

Фильм снят по роману, роман, кстати, тоже очень сильный, и выдержан в том же художественном ключе.

Привожу вам текст романа для ознакомления:

*******************************************************

Весна

Михаил

Потом я стал думать, у кого можно перехватить на недельку. Выходило, что ни у кого. Когда меня взяли в эту фирму, все очень легко давали взаймы. Солидное предприятие. Партнеры в Штатах и по всей Европе, навороченный офис, у босса – свой самолет. Кто знал, что грядут сокращения? Как теперь долги возвращать? Пнули, словно собаку под зад, а ты теперь сиди на бульваре, посреди этой раскисшей жижи, и мотай сопли на кулак. Пришла, блин, весна, открывай ворота!

* * *

После обеда посидел на Гоголевском бульваре, затем около храма Христа Спасителя, потом у памятника Достоевскому на ступеньках библиотеки и, когда совсем замерз, перебрался в Александровский сад. Скамейки здесь были самые удобные. Мягкие, как пух, и даже как будто теплые. К этому времени мой зад уже мог легко отличить скамейку на Тверском от скамейки у кремлевских ворот. Не задница, а профессор. Жаль только, в МГУ таких не берут. Хотя что они там получают, эти профессора.

– У вас не найдется, случайно, зажигалки?

Рядом откуда-то взялась дамочка. Будто из-под земли выскочила. Как это я ее не заметил? Должно быть, тоже скамеечка приглянулась.

– Пожалуйста. – Я круто щелкнул своей «Зиппо». Люблю реальные вещи.

Не похоже было, что ее с работы турнули. Вид счастливый, прикинута от Нины Риччи или от кого там? – я в последнее время как-то почти не слежу. Так что непонятно, зачем она по скамейкам шарахается.

Я поискал глазами ее жлобов. Рядом с такой счастливой обязательно должен какой-нибудь шофер вертеться.

Эта была одна.

– Сколько? – она наклонилась ко мне, и я подумал, что духи у нее баксов за двести.

– Сто, – говорю не задумываясь.

Просто так сказал. Пошутил. Я даже не знал, о чем она спрашивает.

Она открывает сумочку и тащит оттуда два раза по пятьдесят. Зелеными. Прямо как в кино. Сунула их мне в руку.

Я говорю:

– За что?

Она говорит:

– Ты знаешь.

Я посмотрел на нее немного и говорю:

– Не-ет, я не хочу.

Она говорит:

– Мало, что ли? На еще пятьдесят.

Я говорю:

– Да не хочу я, не надо мне пятьдесят.

А она говорит:

– Ну, тогда давай за двести. – И толкает мне в руку другие баксы.

Я думаю, ну, блин, попал. Бешеная какая-то! А сам ее все время от себя отталкиваю.

Вдруг она говорит:

– Ты что, случайно на эту скамейку сел?

– Ага, – говорю. – На камне попа сидеть замерзла.

Она рассмеялась:

– Ну дай тогда еще раз прикурить. – Теперь уже нормальным голосом сказала.

Я снова щелкнул «Зиппо», она затянулась, и мы стали сидеть молча. Типа, присели на лавочку и отдыхаем. Кому какое дело? Мимо прогуливались туристы. Их теперь много стало на Манежной, после того как под землей эту ерунду построили. Фонтанчики, зверушки – малышня любит.

Она вдруг тихо засмеялась:

– А ты чего все-таки отказался-то?

Я пожал плечами:

– Не знаю... За деньги как-то не так.

– И руку мою так серьезно отталкивал. – Она прыснула от смеха. – Застеснялся, что ли? Даже побледнел.

– Да нет, – сказал я. – Просто сначала не врубился, в чем дело.

– Ты правда случайно сюда сел?

– А что, здесь просто так посидеть нельзя?

Она затянулась поглубже:

– Ну, это специальное такое место.

– Да я уж понял.

– Догадливый.

Она замолчала и, щурясь от дыма, продолжала смотреть на меня.

– А может, я тебе не понравилась? Старовата, наверное, для тебя?

На вид ей было лет тридцать. Конечно, лучше бы помоложе, но и эта была ничего. Хорошая. Симпатичная, чего говорить. Возраст тут не помеха.

– Да нет, – сказал я. – Возраст тут ни при чем. Просто не могу за деньги.

– Ну, как знаешь.

Она откинулась немного назад и положила руку на спинку скамьи.

– Надо же, вот и весна пришла, – сказала она, глубоко вздохнув. – У тебя все в порядке?

– Да-да, все нормально. А как у вас?

– Чего ты тогда один тут сидишь? Посинел весь от холода.

– Так, ерунда. Просто времени много.

– У кого времени много, те в такую погоду на скамейках не сидят.

– А где они сидят?

– В разных хороших местах.

– Для таких мест бабки хорошие нужны.

Она бросила сигарету и улыбнулась:

– Ты теперь знаешь, где их достать.

– В принципе, конечно... – начал я.

– В общем, если надумаешь, позвони.

Она встала и протянула мне визитку:

– Ты славненький, только весь синий. Иди домой, а то совсем замерзнешь. Тебя как зовут-то?

– Миша.

Я держал визитку и думал, что, в принципе, надо было соглашаться. Это и были те бабки, о которых я думал с самого утра. Но как я теперь должен был за ней бежать? Типа – «постойте, давайте поговорим еще»? Вот, блин, всегда так! Вечно вовремя не сообразишь. В который раз одним местом прощелкал.

Я убрал визитку поглубже в карман и решил в самом деле пойти домой. А что еще мне оставалось делать?

* * *

На следующее утро выгреб из всех карманов что где лежало, и вышло не очень весело. Чтобы сильно не расстраиваться, я сбегал в булочную и гастроном. Наелся бубликов с маком. Хватило еще на молоко, но оно было вчерашнее. Утешало то, что его можно было растянуть на три дня. Холодильник пока работал. За вычетом пачки «Мальборо» и коробочки «Тик-так» у меня оставалось немного мелочи. Можно было два раза съездить куда-нибудь на метро. Желательно туда, где лежат бабки. Один раз туда и второй раз обратно. Хотя, если там действительно будут бабки, об обратном проезде можно не беспокоиться. Дело было за малым.

Я сел рядом с телефоном и стал думать. В голову не приходило ничего, кроме сердитых друзей и обиженных родственников. Они постоянно дулись на меня, а когда встречали на улице, то отворачивались или вообще заходили в какой-нибудь магазин. Что те, что другие считали меня дурным человеком. Их раздражало то, что я плохо вел свои финансовые дела, что деньги у меня никогда не задерживались. А больше всего их раздражало то, что у меня не задерживались их деньги. От всех этих мыслей я снова почувствовал голод. Надо было что-то решать. «Вот бы американцы, – подумалось мне, – привозили бабки по телефону 911. В маленьких аккуратных стопочках, обернутых в золотую фольгу. Как в сказке. И пели бы тихими голосами: „Хэппи бёздей ту ю“.

Я вынул из кармана вчерашнюю визитку и уставился на нее. Нельзя, конечно, сказать, что я про нее забыл, но все-таки перехватить где-нибудь деньжат старым проверенным способом было бы как-то... Впрочем, плевать!

Я протянул руку к телефону, но он так резко вдруг зазвонил сам, что у меня чуть сердце не выскочило от неожиданности.

– Да?! – я почти заорал, схватив трубку.

– Приемная генерального директора компании «Ред Стар индастриз». Это квартира Воробьевых?

– Да, это я! – я закричал еще громче. – В смысле – не квартира... а Михаил Воробьев. Это я!

– Вам сегодня назначена встреча на двенадцать часов. Просьба приехать на пять минут раньше.

– Но... меня уволили по сокращению. Я уже расчет позавчера получил.

«И потратил», – сказал у меня в голове внутренний голос.

– Без пяти двенадцать. Пожалуйста, не опаздывайте. Всего хорошего.

– Подождите, подождите! – завопил я. – С кем встреча-то? Зачем?

– С генеральным директором. До свидания.

В трубке забипало, а я все еще продолжал держать ее у самого уха. За то время, что я проработал в компании, мне никого выше начальника своего отдела видеть не приходилось. Самого главного босса из наших вообще не видел никто.

Мною заинтересовались боги.

«Вот и пригодятся денежки на метро», – подумал я и наконец положил трубку.

* * *

В приемной, кроме секретарши, сидело еще человек шесть. «Тоже, наверное, сократили, – подумал я. – А теперь вызвали, как меня. Может, какая-нибудь ошибка. Вдруг вернут на работу!» Догадка была слишком хороша, чтобы в нее верить. Но я на всякий случай сделал в кармане фигу.

– Моя фамилия Воробьев... – начал я, как вдруг у секретарши на столе заговорил динамик.

– Воробьев не приходил? – спросил он.

– Только что подошел, Павел Петрович. – Секретарша посмотрела на меня.

– Пусть войдет.

– Хорошо.

– Зинаида...

– Я слушаю, Павел Петрович.

– Что у меня еще до обеда?

– Встреча с представителями совета директоров.

– Во сколько?

– В двенадцать тридцать.

– Отмени. Пусть придут завтра.

– До обеда?

– Сама разберись.

– Хорошо, Павел Петрович.

Динамик замолчал, и секретарша опять посмотрела на меня.

– Ну, что вы стоите? Идите – вас ждут.

– Ага, – сказал я.

* * *

Кабинет у босса был не очень большой. Не очень большой, но классный. Я бы от такого не отказался. Пол из белого пластика.

Босс поднял голову от бумаг и внимательно посмотрел на меня. Дольше всего он смотрел на моих «докторов». Я тоже опустил взгляд на ботинки. От этих гoвноступов на белом полу тянулась цепочка грязных следов.

У меня в голове мелькнуло, не сбегать ли к секретарше за тряпкой.

– Да, весна уже в самом разгаре, – задумчиво сказал босс. Помолчав, он встал из-за стола и подошел к окну. – А зелени еще нет.

– Скоро появится, – вставил я.

Он продолжал смотреть в окно. Мы оба молчали. Прошло, наверное, минуты две. Я уже начал думать, что он о чем-то своем загрузился.

– Сколько вам лет?

Он спросил так неожиданно, что я вздрогнул. Хорошо, что он стоял лицом к окну.

– Двадцать три.

– А сколько вы проработали у меня в компании?

– Четыре месяца.

– Недолго. – Он усмехнулся и наконец повернул голову от окна.

– Меня сократили.

– Да? А что так? – В его голосе прозвучало сочувствие.

Меня это воодушевило.

– Сказали, что я не справляюсь с работой.

– А вы?

– А я справлялся.

Он улыбнулся и покачал головой:

– Полтора месяца назад компания не выполнила своих обязательств перед итальянцами. Мы недопоставили им сырье. Кажется, ваш отдел этим занимался?

У меня упало сердце. Тут я в самом деле был виноват. Мы на два дня тогда загудели у одного барбоса на даче, и я не успел закончить пакет документов.

– Но они ведь не стали взимать с нас неустойку.

– Я подарил президенту компании катер для рыбной ловли.

На это я ничего не сказал и стал смотреть на свои ботинки. Вокруг них растекались черные лужицы.

– Две недели назад, – продолжал босс, – у нас возникли проблемы с правоохранительными органами.

Тут я был виноват по полной программе. На 23 февраля собрал бывших однокурсников прямо у себя в конторе. Никто ведь из нашего выпуска не смог устроиться так круто. Вечно, блин, охота подогнуть пальцы.

Когда в два часа ночи сработала сигнализация и вдруг приехали менты, наши почему-то начали отбиваться. Я пробовал их успокоить, но мне так звезданули под глаз, что я очухался только в ментовке. На следующий день, как мне потом рассказали, по всему отделу натыкались на лифчики. Один оказался в столе у заведующего.

– Вы ведь тоже тогда подрались с милиционерами?

– Они первые начали.

– Вообще, часто деретесь?

– Да не так чтобы...

– А все-таки? – Он, прищурившись, смотрел мне прямо в глаза.

– Бывает. – Я опустил голову.

– И пьете?

– Ага.

– И подруг у вас много?

Я понял, что сопротивляться бесполезно.

– Некоторые даже пpocтитутки, – со вздохом признал я.

– Как видите, работник вы никудышный. Сколько я вам платил?

– Девятьсот долларов.

– Многовато за такую работу. – Он усмехнулся.

Мне стало ясно, что мой поезд ушел. Я глубоко вздохнул, и мы оба надолго замолчали.

Первым снова заговорил он:

– Хотите получать в два раза больше?

Я подумал, что он оговорился. Хотел сказать «в два раза меньше», а сам случайно сказал «в два раза больше». Но даже при таком раскладе для меня выходило просто класс. Четыреста пятьдесят баксов на дороге не валяются.

– Что, простите?

– В два раза больше.

Я на минуту потерял дар речи.

– А кто платит?

– Я.

Мне вдруг пришло в голову, что это сон. У меня иногда так бывает.

– За что?

– Это отдельная тема. Так хотите? Или я найду кого-нибудь еще.

– Нет-нет, я хочу! А что нужно делать?

– Не бойтесь, убивать никого не надо. Присаживайтесь, я вам кое-что расскажу.

Мы сели за стол, и он предложил мне такое, от чего у меня челюсть отвалилась до самого пола.

Так бывает у Плуто в диснеевских мультиках, когда он заходит куда-нибудь и видит какой-нибудь крайний беспредел: Микки Маус там чего-то затеял или злобные бурундуки прибежали. В общем, неважно. Работа, короче, была по мне. Если честно, то просто «не бей лежачего».

Надо было присматривать за его сыном.

Я так понял, что босс серьезно расстраивался из-за сынка. Пацан то ли «поехал», то ли вообще был со странностями. Короче, папочка боялся, не был ли у него сын гoлyбым, или его, не дай бог, затащили в какую-нибудь секту. Не то чтобы вокруг вертелись конкретные какие-то педрилы, но мальчик все равно вел себя не вполне адекватно. То сидит целыми сутками дома, не общается со сверстниками, не тусуется, никаких девчонок – один компьютер, чего-то там ищет, хрен его знает что, в своем Интернете. А то вдруг надолго куда-то уходит, но возвращается всегда трезвый и всегда один. Больше всего папочку волновало, что он возвращается трезвый. Для него это было самое подозрительное.

Короче, он хотел, чтобы я научил его пить.

Он хотел, чтобы я научил его драться.

Он хотел, чтобы я научил его ходить по бабам.

В общем, папа хотел, чтобы я сделал из него человека.

– Вот деньги на текущие расходы.

Он положил передо мной штук пятнадцать стольников. Зеленых, естественно.

– Они не будут вычитаться из вашего жалованья. Просто расскажете мне потом, на что вы их потратили.

Это был рай. Седьмой день творения. Все уже есть, но еще никаких проблем со змеем. Все яблоки висят на месте.

– Сейчас спускайтесь в гараж и выбирайте машину. У вас есть водительские права?

– Международные.

– Хорошо. Тогда поезжайте вот по этому адресу. Вас будут там ждать.

Я вскочил из-за стола и помчался к двери.

– Постойте!

Я затормозил как гончий пес.

– Вы не спросили, как его зовут.

– Кого?

– Моего сына.

– Да? И как?

– Его зовут Сергeй.

– Очень приятно!

* * *

Машины стояли в гараже как лялечки. Я мог взять любую. Просто показать пальцем, и мне тут же должны были дать ключи. «Форды», «бээмвухи», «Фиаты» и даже один «Мерседес».

До этой минуты я считал, что рай придумали попы. Теперь я видел – такого им не придумать.

– Вот эту, – наконец остановился я, не в силах двигаться дальше.

Это было просто чудо. Оно столько раз являлось мне во снах, что теперь, подобно Жанне Д’Арк, я отчетливо услышал голос с неба: «Мишка! Это твоя судьба! Помоги королю, пожалуйста!»

Огромный английский «Лэндровер» тускло мерцал в полутьме гаража никелированными частями. Это был настоящий зверь. Сухопутный авианосец. Их делают для сафари в Африке. Для настоящих богатых людей. Даже носорог не сразу перевернет такую машину. Лучше всего с нее охотиться на антилоп. Крейсерская скорость, как у гепарда, и никаких дорог не нужно.

– А бензин? – еле выдохнул я.

– Полный бак, – улыбнулся дежурный механик. – И еще сзади пара канистр.

Можно было отправляться за львами. Не хватало только старинной винтовки Гиббса калибра 0,505 или, на худой конец, винтовочки «спрингфилд». Зато вместо них справа от сиденья водителя в уютном кармашке лежал шикарный мобильный, а прямо перед ним – телевизор «Сони». Выходило, что мелочь на обратный проезд в метро и вправду была без надобности.

Я повернул ключ, и мотор сдержанно заурчал, как сытая кошка. Он тоже был рад, что мы наконец встретились. На выезде из гаража я с огромным наслаждением облил замешкавшегося идиота с папкой под мышкой, расплескав на него грязную лужу.

Настроение было замечательное. Солнце шпарило изо всех сил. Воробьи орали как угорелые.

«Весна!» – заорал я и врубил радио на всю катушку.

* * *

Дома у босса меня действительно ждали. Встретили, провели, объяснили. Хата была в стиле «зашибись». Люблю этот стиль. Евроремонт по сравнению с тем, что я там увидел, «отдыхает». Грустно стоит в уголке и сопит в тряпочку.

Пацан мой сидел у себя в комнате. Чего-то химичил на компике. Пацан как пацан. Нормальный такой. Сидит, смотрит. На вид лет семнадцать. Явно не гомосек. Хотя в последнее время хрен их разберет. Тоже как нормальные мужики многие стали.

– Привет, – сказал я. – Меня зовут Михаил.

– Архангел?

Я не врубился и говорю ему:

– Что-то я не врубился.

А он отвечает:

– Ты не грузись. Все будет нормально.

– Стопудово, – я ему говорю.

И тут он предлагает мне садиться.

Я сел и изложил ему папочкину программу. Юноша этот бледный даже глазом не моргнул. Я закончил, а он говорит, ну, мол, давай, раз папа хочет, типа – с чего начнем? Я так удивился чуть-чуть, думаю – нормальный пацан, нечего сказать, эмансипированный. Ну и молодежь, на фиг, пошла! Я бы на его месте точно бы охренел. А он сидит, на меня очень серьезно смотрит.

– Ты, может, не понял, – я говорю, – чем мы с тобой должны заниматься?

– Нет, – говорит. – Все понятно. Когда начнем?

Я думаю, ну, сейчас я тебя удивлю. Посмотрим, какой ты непрошибаемый!

Достал вчерашнюю визитку и говорю ему:

– Где тут у тебя телефончик?

Он вынимает сотовый откуда-то из-за компьютера.

– Умеешь пользоваться? – Это он мне.

Я быстро набрал номер.

– Алло, – на том конце почти сразу ответили.

– Здрасьте. Это я, Миша. Из Александровского сада. Помните, мы с вами вчера там разговаривали?

– А-а, славненький! Как у тебя дела?

– У меня все нормально. Я вам насчет вчерашнего звоню...

– А-а, так ты надумал все-таки? Ну, молодец. Сообразительный...

– Нет-нет. – Я быстро ее перебил. – Это не я. Это еще один человек. Он другой. Не я.

– Какой еще другой?

– Он хороший. Очень славный. Даже еще моложе.

Она помолчала.

– Сколько?

– На вид лет семнадцать.

– Я не об этом.

Теперь я помолчал.

– Стольника, наверное, хватит.

– Договорились. Привози его на то же место. Я заберу его через сорок минут.

– Отлично!

Я выключил телефон и повернулся к этому папиному сыну. Он спокойно смотрел мне в лицо.

Ну, ничего, посмотрим, что ты потом скажешь!

* * *

Через полтора часа она привезла его обратно. За это время я раз пять бегал греться в машину. День выдался ветреный. Стоял дикий холод. По телику показывали убойный сериал. Если бы я не боялся их пропустить, так бы спокойно и сидел у себя в джипе.

В общем, я не заметил, когда они приехали. Наверное, она поставила машину где-нибудь в другом месте. Я их увидел уже на нашей скамейке. Фиг его знает, сколько они там просидели. Когда я подошел, они болтали о чем-то. И ладно бы просто болтали. Ощущение было такое, как будто тетя с племянником обсуждают, как у него дела в школе.

– А-а, Миша, – сказала она. – Присаживайся, мы сейчас.

С таким же успехом она могла бы сказать этим тоном: «Ну надо же, какая милая собачка побежала!»

Я сел и стал слушать их как Дypaк.

– В общем, тебе надо было сказать ей сразу все, – говорила она. – Ты меня понимаешь?

Пацан мой кивнул.

– И сразу бы все стало ясно, – продолжала она.

«Что здесь происходит? – сидел и думал я. – Или это у меня крыша поехала?»

– Короче, тебе решать. – Она вздохнула и поднялась со скамейки. – Миша, ты чудо!

Она вынула из сумочки сто баксов. Пацан очень внимательно посмотрел на меня.

– А может, сам надумаешь как-нибудь? Ты такая лапа. Я все мучилась, на кого ты похож.

– И на кого?

– На Джонни Деппа. Такая лапочка.

– Нет, я пас, – сказал я, убирая деньги в карман. Тем более, что я понятия не имел, кто такой этот Джонни.

Пацан по-прежнему не отводил от меня взгляда. Дырку, видимо, хотел прожечь.

– Как знаешь.

Она нагнулась к нему, чмокнула его в щеку и потрепала левой рукой в перстнях по голове.

– Пока, Сережа. Подумай о том, что я тебе сказала.

– Хорошо, – ответил он, поправляя волосы. – Я подумаю. До свидания.

– Всего хорошего, мальчики.

Минут десять мы сидели молча как идиоты. Ноги у меня совсем замерзли.

– Ну, что будем делать с деньгами? – наконец спросил я.

– Сто баксов – это не деньги.

– Кому как.

– Давай их потратим, – сказал он.

– Давай. А на что?

– Сколько стоит пpocтитутка?

Я понял, что мне его сегодня не удивить. Этот папин Сережа был особый случай.

* * *

В общем, девчонку звали Олеся. Наверное, откуда-нибудь с Украины. Теперь там, говорят, совсем жрать нечего. А может, красивой жизни захотелось. Их много, хохлушек, на Тверской околачивается. Нам попалась такая ничего себе, симпатичная. Правда, болтала много.

– Если хотите, могу сразу с двумя. Но это будет дороже.

– С двумя не надо, – сказал я.

– А с кем?

– Вот с ним.

– А может, лучше с тобой? Ты такой хорошенький.

– Нет, только с ним, – ответил я.

Пацан мой совсем нахмурился.

– А едем-то мы куда?

– Едем ко мне домой.

– Я по домам не езжу.

– Да ты посмотри на него. Он же пацан совсем. Его, что ли, испугалась?

– Нет, не его.

– Да я даже подниматься не буду. В машине вас подожду.

– Знаешь, какие эти пацаны противные? Чем моложе, тем хуже. Дай покурить.

Она жадно затянулась моей сигаретой.

– А может, лучше с тобой? А то он что-то молчит. У него точно все дома? Мне приключений на жoпу не надо.

– Не бойся. Я сам прибегу, если что. Не бойся, чего ты! Человеку надо наконец с дeвcтвeнностью расстаться?

Этот Сережа посмотрел на меня волком.

Ну вот, думаю, я тебя и достал. А то сидит, будто принц датский. Россия, брат! Какие тут, на хрен, Гамлеты!

Получилось у них по-быстрому. Девчонка спустилась первая и попросила включить телик:

– По «ТВ-центру» сейчас мой любимый сериал показывают. Там как будто все про меня. Ты не смейся, если я буду реветь. Дай сигарету.

– А пацан-то мой где?

– Не знаю. Там остался. Говорит, хочет один посидеть. Странный какой-то. А квартира, знаешь, у тебя гoвно.

– Я знаю. Надолго он там?

– Ты у меня, что ли, спрашиваешь? Говорила тебе, лучше бы ты со мной пошел. С тобой я бы забесплатно трахнулась. Красивых мужиков знаешь в Москве как мало. То ли дело у нас!

– На Украине?

– С чего это? В Красноярске.

Ну что мне было на это сказать?

Я включил для нее телевизор.

* * *

После того как отвезли девчонку обратно, Сергeй мой неожиданно заговорил:

– А ты от чего умрешь, как ты думаешь?

Я понял, что он решил удивлять меня до упора. Видимо, программу на сегодня еще не закончил.

– Посмотри лучше телевизор.

– Люди по разным причинам умирают, – не унимался он.

– Да? – я отозвался, лишь бы сказать хоть что-нибудь. Все-таки из-за него я получил такую работу.

– У Маяковского отец умер, после того как палец уколол булавкой.

– Правда?

– Крылов умер от обжорства. А Джордано Бруно сожгли живьем.

Тут я подхватил:

– И Жанну д’Арк тоже.

– Точно. А Анакреонт подавился виноградной косточкой.

– Так бывает, – согласился я, притормозив у светофора и размышляя о том, кто такой Анакреонт. – У моих соседей ребенок задохнулся, когда бруснику ел. Родственники из Сибири прислали. Мать потом себе вены резала. Говорила, что ему там плохо без нее. Откачали.

– Вот видишь. – Он замолчал и уставился на меня.

– Что? Что «вот видишь»?

– У всех по-разному.

– Ну и что? Естественно, что у всех по-разному.

– А у тебя как будет?

– Тьфу ты! Никак у меня не будет!

Он отвернулся к окну и тихо сказал:

– Будет... Куда ты денешься?

Еще через минуту он добавил:

– Но ты не бойся. Умереть – это как вернуться домой. Знаешь, к бабушке в деревню. Большой деревенский дом. Вязаные половики и утром парное молоко... Главное, чтобы не из-за какой-нибудь ерунды...

Я уже ничего не сказал. Просто прибавил звук в телевизоре.

Когда он вылез из машины около своего дома, я наклонился над рулем и крикнул ему в спину:

– Завтра в десять утра заеду.

Он повернулся:

– Доложи отцу, что я вел себя так, как надо. Папа будет гордиться мной. Ну и тобой, конечно.

Он не сказал «кoзeл», но я, в принципе, догадался.

* * *

На следующее утро ровно в десять я был у него. Сергeй мой опять сидел у компьютера и чего-то химичил.

– Привет, – сказал я ему в затылок.

Он тут же обернулся и, увидев меня, сразу встал. Я посмотрел на монитор, но он быстро все выключил.

«Начинается», – подумал я.

– Ты знаешь, – сказал он, – я почти всю ночь не спал.

– Заметно.

– Нет, я не о том. Просто я думал про наш разговор вчера в машине.

«Ну, давай, давай», – сказал я про себя, понимая, что он решил и дальше меня донимать.

Не то чтобы мне было совсем уж без разницы, но я, по крайней мере, знал, что мне за это платят. Пусть повыеживается. При его бабках можно.

Вернее, при бабках его отца.

– Я понял, что должен перед тобой извиниться.

– Что? – переспросил я.

– Ты можешь принять мои извинения?

– Что? – еще раз сказал я.

– Давай пожмем руки.

Он протянул свою белую ладонь, и я автоматически взял ее в правую руку.

– Ну вот и хорошо. Ты завтpaкал?

– Ну да.

– Тогда поехали. Чего еще ждать?

– Куда?

– Я тебе потом объясню.

* * *

Он болтал безостановочно всю дорогу. Сначала про переселение душ, потом про клонирование. Называл какие-то имена, какие-то термины. У него даже лицо покраснело. Как будто и не был с утра бледный как cмepть. Надо все-таки запрещать нынешним пацанам шарахаться так много по этому Интернету. Запросто может у кого-нибудь крышу сорвать. Ладно бы они только пopнографию там искали, а то читают всякую дребедень.

– Куда теперь? – спросил я, когда мы выскочили на Волгоградку.

– Прямо давай. Я скажу, где повернуть.

– Мы что, в Люберцы собрались?

– Скоро узнаешь.

В Кузьминках он велел свернуть за универмаг «Будапешт» и остановить машину.

– Теперь придется пешком. Пойдешь со мной?

– А как же, – сказал я. – Думаешь, я Дypaк, чтобы припереться в такую даль и не узнать зачем?

Впрочем, по нему было видно, что он хотел того же. Что-то ему приспичило мне показать. Видимо, за этим сюда и приехали.

Я закрыл машину, и мы пошли мимо рынка куда-то в глубь пятиэтажных «хрущевок». Грязь вокруг была непролазная.

«Нельзя, что ли, на машине было подъехать?» – подумал я.

В этот момент позади нас кто-то крикнул:

– Сережа!

Мой пацан остановился как вкопанный, и лицо у него стало растерянное, будто у настоящего пацана. Точь-в-точь как у маленького.

Он обернулся и Дypaцким голосом сказал:

– А, это ты, Марина.

Я тоже посмотрел и подумал: «Вот это Марина так Марина! Классная тетка. Мне бы такую – я бы не отказался!»

Эта Марина подошла и смотрит на нас своими глазами. Щеки у нее блестят. Улыбается. Такая классная. Брови черные, глаза хитрые. Я бы такую просто съел.

– Ты же вчера обещал приехать.

И голос у нее замечательный.

– Да ты знаешь... Вчера я был занят. – Мой Сергeй начал запинаться. – Делал кое-какую работу... по дому... Мать поручила...

«Врет, – подумал я. – Папина была идейка. Хотя и не совсем по дому...»

Марина тем временем глазками в меня начала постреливать. Ощутила. Они всегда это чувствуют.

– А это Михаил, – сказал он наконец. – Потом запнулся еще раз и добавил: – Не ангел.

«Это уж точно, – подумал я. – Скоро ты в этом до конца убедишься».

– Здрасьте. – Я протянул ей руку. – Очень приятно.

– Мне тоже, – сказала она и на несколько секунд свою ручку в моей задержала. – А я собралась в институт. У наших мальчишек сегодня зачет по режиссуре. Думала посмотреть.

«Так мы, оказывается, актрисы», – догадался я.

– Не поеду, – улыбнулась она. – Все равно ни в один отрывок не попала.

Сергeй мой как застыл столбом, так и продолжал стоять, пока я не вмешался:

– Ну так что, значит, в гости идем к вам, Марина? Или можно на «ты»?

– Конечно. – Глаза у нее чуть сверкнули. – Очень даже можно.

* * *

Квартирка у нее была неважнец, конечно. Прихожая тесная, потолочки низкие, темновато, ну и все такое в том же духе насчет благородной бедности. Непонятно, как это мой пацан сюда дорогу нашел. Райончик-то нельзя сказать, что престижный. Народец здесь – не самая навороченная компания для папиного Сережи. Чего это, интересно, ему здесь понадобилось? Медом, что ли, намазали?

– О, Сережа пришел! – Из комнаты появился, очевидно, папаша. Эти папаши, видимо, рождаются сразу в спортивках и в майках с длинными лямками. Еще у них всегда пузо и щетина дня этак за два.

– Здравствуйте, Илья Семенович, – сказал этот Сергeй.

– А мы тебя вчера весь день ждали. Маринка от окон не отходила. Даже в институт не пошла.

Я посмотрел на нее, но она ничего не сказала. Только глаза ее в темной прихожей чуть-чуть заблестели.

– А это... мой друг Михаил. – Пацан мой опять немного запнулся.

– Ну, проходите, будем пить чай, – отозвался папаша. – Как добрались? – продолжал он, после того как мы все уселись вокруг очень скромненького стола.

– Нормально, – ответил Сергeй. – Как всегда, на метро.

Я посмотрел на него, но он сразу же отвернулся.

Фиг его знает, зачем он врал. Но я решил посидеть, помолчать. Мне-то какое дело? Главное, чтобы платили. За бабки я мог подтвердить, что мы сюда доползли на карачках.

Марина тоже помалкивала. Сидела, глазами на нас смотрела. То на меня, то на Сережу этого.

– Долго пришлось идти? – не унимался насчет метро папаша.

– Да нет, – сказал Сергeй. – Только грязно очень. Весна. Я все ботинки испачкал.

«Так вот зачем он пошел пешком от универмага», – догадался я.

Однако почему он врет, мне все равно было непонятно.

– Так вы на какой станции вышли? – настырно продолжал отец.

– Там, где всегда... – начал Сергeй, но тот его быстро перебил:

– Так «Кузьминки» сегодня закрыты. У них там ремонт.

Я чуть не поперхнулся чаем.

– ...на «Волгоградском проспекте», – другим голосом закончил Сергeй.

«Ну и рожа у него теперь! – весело подумал я. – Интересно, как он будет выкручиваться?»

– Я всегда оттуда хожу, – продолжал он. – Это очень полезно... и... и... главное...

Дальше он уже не нашел что сказать. Видимо, совсем растерялся. Лицо у него стало просто жалким. Я уже еле удерживался от хохота. Тут еще папаша решил его доконать.

– Надо было на «Текстильщиках» выходить. Так было бы гораздо ближе. Перед «Кузьминками» – «Текстильщики». А «Волгоградский проспект» раньше!

Естественно! Откуда этот Сережа мог знать порядок станций на одной из паршивых веток нашего любимого метро? Это был разгром. Десять – ноль в пользу бедных.

– Я очень часто хожу пешком... по две-три станции...

Он еще пытался держать марку, но папаша уже повернулся ко мне:

– Михаил, вам еще чаю? – И рожа у него была хитрая-прехитрая.

Через десять минут я остался на кухне один. Марина утащила моего Сергея к себе в комнату, а папаша решил выскочить за сигаретами. От «Мальборо» он отказался: «Спасибо, жидовских не курим». Заявил, что предпочитает «наши». Больше всего уважает «Яву». Желательно «явскую». Ну что же, у каждого свои приколы. Я остался сидеть и ждать.

Через минуту примерно после того, как убежал этот папаша, где-то в квартире затопали быстрые шаги, и на пороге кухни появился заспанный карапуз. Он стоял, покачиваясь, напротив меня и тер лицо пухлыми кулачками.

– Ты кто? – наконец сказал он, зевнув розовым ртом.

– Я Миша. А ты кто?

– Это я Миша. А ты кто-то чужой.

– Я скоро уйду.

– Хорошо, – сказал он. – А где папа?

– Вышел за сигаретами. Сейчас придет. Сколько тебе лет, Миша?

– Пять. А тебе?

– Мне двадцать три.

– Ты уже взрослый. – Он опять зевнул и задрожал, как котенок.

– Надо штаны надеть, – сказал я. – Где ты их снял?

– Марина сняла. Она всегда меня усыпляет.

– Сейчас она тоже придет. Хочешь чаю?

– С сахаром, – твердо сказал он.

Выпив не отрываясь целую кружку, он с интересом посмотрел на меня.

– Знаешь, почему у тебя борода?

– Почему?

– Потому что ты много рыбы ел. Косточки в горле застряли, а потом на лице вылезли.

– Ты думаешь?

– Конечно. У папы тоже всегда так.

Я решил поддержать беседу.

– А ты гречневую кашу любишь?

– С молоком не люблю, – ответил малыш. – Только с сахаром.

– А знаешь, из чего ее делают?

– Нет.

– Ее делают из греков. Ловят их маленькими, пока не подросли, и делают из них кашу.

– А кто такие греки? – спросил он.

Я понял, что проиграл.

– Два—ноль в твою пользу, Михаил. Но штаны все-таки надо найти.

Он спрыгнул с табурета и прошлепал из кухни. Через минуту вернулся по-прежнему без штанов, зато принес большую конструкцию, построенную из «Лего».

– Что это за мавзолей у тебя?

– Это дом.

– А кто в нем живет?

Он высыпал на пол штук пять или шесть пластиковых фигурок.

– Солдатики, – сказал я. – Тогда это у тебя не дом, а казарма.

– Это Геpaкл и Геркулес, – возразил он. – Они не солдатики, а сильняки. Как Шварценеггер.

В эту минуту появилась Марина. Волосы у нее были растрепаны. Одной рукой она застегивала халат, другой прикрывала ворот у горла.

– Мы тебя разбудили? – быстро сказала она. – Пойдем, не мешай нашему гостю. Где твои штаны?

– Это не гость, а Миша, – громко сказал малыш. – Я хочу с ним играть.

– Ты не беспокойся, – улыбнулся я ей. – Мы тут управимся. Иди, иди, а то скоро отец придет.

Она внимательно посмотрела на меня и медленно улыбнулась. За ее спиной мелькнуло красное лицо этого Сергея. Он тоже заглянул в кухню, а потом заперся в ванной. Марина все улыбалась, не отводя от меня взгляда, и молчала.

– Не беспокойся, – повторил я. – У меня с детьми хорошо получается.

На следующий день я решил больше не выпускать инициативы из своих рук. Взялся за бизнес, так надо вести его по-настоящему. «Учиться, учиться и учиться», – как завещал великий вождь. Педагогика – вещь серьезная. Требует глубокого научно-методического подхода.

– Сегодня учимся бухать, – сказал я своему воспитаннику, снова оторвав его от компьютера. – Чего ты там все время делаешь?

– Так, ерунду одну, – отозвался он. – А «бухать» я уже умею.

– Нет, – протянул я и загадочно улыбнулся. – Пару раз напиться на какой-нибудь наркоманской вечеринке – это не значит «бухать». С этого дня у тебя начинается новая жизнь. Радуйся, ты попал в руки профессионала. Я чемпион Москвы в полутяжелом весе.

– А почему не в тяжелом?

– Я над этим работаю. Но среди полутяжей мне равных нет.

– Хорошо, – сказал он с улыбкой. – Когда начнем?

– Сперва нужно пройти теоретическую подготовку.

– Да? Это как?

– Нужно ознакомиться с правилами для главбухов.

– Главбухи-то здесь при чем?

– Те, кто бухают не по науке, – это просто любители. Махровая самодеятельность. Главбухи, мой дорогой, – это уже элита.

– Понятно, – снова улыбнулся он.

– Правило номер один: бухать так бухать. Нельзя стать настоящим главбухом, если у тебя остаются сомнения. Главное, чтобы в сердце было искреннее желание стать маленьким пьяным поросенком. Воля здесь ни при чем. Надо по-настоящему захотеть. Тогда у тебя, может быть, получится. Сейчас настоящих мастеров почти уже не осталось – одни любители. Но я тебя научу.

Пацан мой улыбался до ушей, но молчал.

– Правило номер два: главбух должен быть художником. Без поэтического отношения к делу ничего не выходит. Ты любишь море?

– Да.

– Думай о нем, когда пьешь.

– Меня укачает.

– Тогда думай о женщине.

– О Марине?

– О ком хочешь. Лишь бы это была поэзия. Какие стихи тебе нравятся?

– Есенин.

– Отлично. Он тоже бухал. Надо распределить выпивку по поэтам. Есенин – пусть будет водка.

– Лучше рябиновая настойка.

– Молодец. Кто еще?

– Пушкин.

– Это шампанское. Еще?

– Байрон.

– Я не читал. Сам придумай.

– Наверное, коньяк...

– Ты должен быть уверен.

– Да, точно коньяк.

– У нас еще остались вина. Сначала красное.

Он ответил не сразу.

– Может, Блок?..

– Откуда мне знать?

– Нет, Блок – это белое вино.

– А кто тогда красное? – спросил я.

– Франсуа Вийон... – Он опять подумал. – Да, точно! Франсуа Вийон.

– Венгр?

– Нет, француз. Его повесили за воровство и разбой.

– Хороший поэт. Дашь потом почитать. Кто у нас будет отвечать за портвейны?

– Я не знаю. Я портвейн не пил.

– Значит, есть пробелы. Ладно, будем ликвидировать. Вот тебе и домашнее задание. Сегодня – портвейн, а завтра ныряй в папины книжки.

– У него нет стихов.

– Ну, сходи в библиотеку. В общем, на этом пока все. Всякие виски-шмиски оставим на другое занятие. Нельзя мешать все в одну кучу.

– Больше нет правил? – разочарованно спросил он.

– Еще как минимум два. Но вначале контрольный вопрос. Кто был самый верный ленинец, на которого всем нам надо равняться?

Его лицо выразило сильное удивление. Потом он задумался и, наконец, улыбнулся.

– Бухарин?

– Пять баллов. Начинаешь улавливать суть. Следующее правило гласит: никогда не забывай про бух– учет. Если ты перестал считать, ты уже не главбух, а просто бухарик. Надо всегда знать, сколько уже выпито. В этом случае ты способен мыслить стратегически и верно распределять остающиеся ресурсы. Это понятно?

– Как божий день.

– И наконец, золотое правило главбухов. Не блевать. Ни при каких обстоятельствах. Это унижает человеческое достоинство.

Обговорив с ним еще кое-какие детали, я сел на телефон и стал искать подходящую пьянку.

Вариантов, как всегда, было много. Две свадьбы, один мальчишник, встреча бывших одноклассников, презентация в туристической фирме, девичник и несколько попоек без всякого повода. Все это было хорошо, но не хватало стиля. Требовалось внутреннее напряжение всей композиции.

Наконец я наткнулся на то, что искал. Пару месяцев назад четверых знакомых ребят выперли из института. Что-то они там напились и набедокурили. Сегодня их всех провожали в армию. Это было как раз то, что надо. Сдержанное мужское горе и проникновенное сочувствие товарищей.

* * *

Когда мы вошли, все посмотрели на нас с неодобрением.

Я представил своего ученика и вынул из пакета три бутылки водки «Финляндия».

Лица сидевших просветлели.

Вслед за этим Сережа достал из своей сумки большую упаковку пива «Карлсберг».

Глаза присутствующих затеплились уважением.

Наконец я сообщил, что в машине еще пять таких упаковок, и со всех сторон к нам потянулись крепкие мужские руки.

Поприветствовав всех собравшихся, мы получили место в углу дивана. Я пододвинул к себе початую бутылку водки, и началась пpaктическая часть нашего занятия.

За столом обсуждалась проблема – как откосить. Двое призывников были уже настолько пьяны, что не принимали участия в дискуссии. Однако двое других живо прислушивались к советам бывалых людей. Громче всех выступал один неизвестный мне в стельку пьяный дембель. Он только что вернулся на гражданку и по привычке считал, что все должны его слушать. Армия портит людей, вселяя в них необоснованные иллюзии.

– Косить надо с умом, мужики, – выкрикивал дембель с таким напряжением, что у него покраснела шея и часть лица.

– Косить надо так, чтобы не было мучительно больно, – проговорил мой сосед слева, заедая водку зеленым луком.

– Ссаться и дурочку валять бесполезно, – продолжал орать дембель, не слушая никого. – Я вам как «дед» говорю. Врачи такие мастырки секут на раз. От****ят по-доброму в учебке, и перестанешь ссать.

После четвертой рюмки моего Сережу повело на разговоры.

– Пойдем покурим, – ткнул он меня локтем в бок.

Когда выходили в коридор, я видел, как его качнуло.

– Нужно подержать паузу, – сказал я ему.

– Все нормально, – ответил он и плюнул на пол.

– Тошнит?

– Нормально. Дай сигарету.

Мы закурили и постояли несколько секунд молча.

– Знаешь, зачем я тебя вчера с собой взял к Марине? – наконец заговорил он.

«Конечно, знаю, – подумал я. – Похвастаться захотел».

– Обычно за мной следят, – сказал он.

– Не понял, – прервал я его. – Ты что, на ЦРУ работаешь?

– Папочка меня без присмотра не оставляет. А когда ты рядом, никто поблизости уже не крутится. Тебя, наверное, достаточно. Я еще в первый день заметил.

«Да? – подумал я. – А в квартиру-то чего тогда потащил? Мог бы и в машине оставить...»

– Я не хочу, чтобы он про Марину узнал.

– Почему? – спросил я.

– Я ее тогда больше не увижу.

– Убьют? – я слегка усмехнулся.

– Не убьют, – серьезно ответил он. – Но спрячут так далеко, что фиг найдешь.

– Где это?

– Где угодно. В Сибири, в Европе, в Америке.

– В Штаты она бы, наверное, не отказалась поехать, – опять усмехнулся я.

– Скорее всего, – сказал он. – Поэтому я и взял тебя с собой.

– А чего это папа так взъелся?

– Хочет, чтобы я женился на одной итальянке.

– Богатая?

– У нее отец – известный политик...

В эту минуту дверь из квартиры открылась, и на пороге показался пьяный дембель.

– Мужики! – завопил он. – Вот вы где! А мы вас везде обыскались.

– Сейчас придем, – быстро ответил я. – Нам поговорить надо.

– Все нормально, мужики! Вы мне только скажите, где там у вас еще пиво лежало.

Я дал ему ключи и объяснил, где стоит наш «Лэндровер».

– Дверь только потом посмотри.

– Конечно, – заплетающимся языком сказал дембель и утопал вниз.

– А еще ее отец владеет заводами по переработке руды и двумя футбольными комaндами, – сказал мой Сергeй.

– Какими?

– Не знаю. Кажется, из второй лиги.

– Ну все равно. – Я уважительно покачал головой. – Это же итальянский чемпионат. Женись. Чего ты раздумываешь?

– Я ее никогда не видел.

– Ну и что! Итальянки просто чума какие красивые.

– А Марина?

– Да хрен с ней, с Мариной! Ты что, Дypaк, что ли?

– Сам ты!..

Он оборвал себя на полуслове, но я видел, какого труда ему стоило удержаться.

– Пошел ты! – наконец выдавил он и пнул дверь ногой.

Хорошо, хоть не меня.

Я остался один в коридоре.

Через минуту на лестнице запыхтел дембель. Он тащил все пять упаковок и был абсолютно счастлив.

– Клевая у тебя тачка! – заорал он. – Слышь, тебя как зовут-то? Я позабыл.

– Михаил, – отозвался я.

– А! Ну молодец, Михаил! Отличный из тебя получится воин.

Он, очевидно, решил, что это меня провожают в армию.

Дверь за ним хлопнула, и я снова остался один. Пора было возвращаться.

* * *

За столом все еще продолжался разговор на тему «как откосить».

– Ну и далеко там зашло? – примирительным тоном негромко сказал я, усаживаясь рядом с Сергеем.

– Где? – спросил он.

– В Италии.

Видно было, что он сначала не хотел отвечать, но потом все-таки снизошел:

– Мой отец подарил ее отцу катер.

Я даже ушам своим не поверил.

– Для рыбной ловли?

– Кажется, да, – ответил он. – Тот итальянец большой любитель. Тебе-то какое дело?

Я не знал, что ему сказать. Из-за этого катера, которым меня два дня назад попрекнул босс, теперь мне вдруг показалось, что я тоже замешан во всей этой истории с итальянской женитьбой. Не зря же он выбрал именно меня. И тогда выходило, что вся эта ерунда насчет «сделать из мальчика человека» была просто отмазкой. А меня наняли, чтобы шпионить. Тем более, что они снимали наружное наблюдение, когда с пацаном был я. Наверное, они хотели, чтобы он начал мне доверять. А я потом должен был стукнуть папе.

Интересная выходила схема. Впрочем, я еще ни в чем не был уверен. История с итальянским катером могла оказаться простым совпадением. Папа ведь мог сказать о нем так, между прочим. Оговорился человек, с кем не бывает.

– Тебе-то какое дело? – повторил мой пацан.

– Да так, померещилось. Дай-ка мне бутылку портвейна. Пора заняться исследовательской работой. Водочка уже выветрилась.

В эту минуту дембель заорал громче обычного:

– Кончайте меня грузить! Никто из вас откосить не сумеет! Слушай сюда! Сейчас все будет конкретно. Сломаем руку – и ****ец. Никакой армии!

Один из спавших за столом призывников проснулся и сиплым голосом спросил:

– А кому тут ****ы?

– Тихо! – рявкнул дембель. – Кто хочет конкретно на гражданке остаться?

– Я, – сразу ответил проснувшийся.

Глаза у него были совершенно осоловелые.

– Накати еще водки, – приказал ему дембель. – Тогда будет не больно.

– Меня вырвет, – предупредил призывник.

– Накати, говорю. Учись слушать старших.

– Понял.

Ему налили почти стакан, и он в невероятных конвульсиях выпил его до дна.

– Еще? – спросил кто-то из «ассистентов».

Дембель склонился над своим пациентом и, посмотрев ему в глаза, заявил:

– Хорош. Точно попали в дозу. Веди его в туалет.

– А что будем делать-то? – прозвучал недоуменный вопрос.

Дембель с усмешкой посмотрел на вопрошавшего.

– Руку его на унитаз положим, а ты на нее сверху прыгнешь.

– Я?!!

– Зассал? – сказал дембель. – Другану зассал помочь!

– Я прыгну, – предложил другой призывник.

– Тебе тоже ломать будем, – возразил дембель.

– Сначала ему, – ответил доброволец. – Надо посмотреть, как получится.

– Логично. – Дембель одобрительно хмыкнул. – Тащите первого в туалет.

Судя по его лицу, первый уже с трудом понимал, что с ним происходит.

Народ поднялся из-за стола. В комнате остались только мы с Сергеем и четвертый призывник, который спал на диване. Про него, очевидно, просто забыли.

Мы сидели, прислушиваясь к тому, что происходит в туалете. Я ждал, чем все это закончится, но, видимо, у них там не очень заладилось. До нас долетали звуки какой-то возни, негромкая матерщина и время от времени смех. Спящий на диване боец застонал и свалился на пол.

– А Марина-то знает? – сказал я.

– Насчет чего?

– Насчет итальянки.

Он посмотрел на меня с удивлением:

– Да она вообще ничего не знает.

– Как ничего? В каком смысле?

– Она думает, что я из Калуги. Учусь в педагогическом. Мама преподает в техникуме. Папа живет с другой семьей.

– Да ты что! – я не сумел скрыть своего изумления.

– Да. А что?

– Да так, – улыбнулся я. – А на фига тебе это надо?

Он помолчал секунду.

– Ну, мне не хотелось, чтобы она сразу узнала... – Он замялся.

– Какие бабки за тобой стоят? – закончил я за него.

– Не в этом дело. Я хотел, чтобы у нее осталось право выбора. Если она будет все знать, вряд ли сможет освободиться от мысли...

– Что твои бабки гораздо круче, чем ты сам, – снова продолжил я вместо него.

– Ну, в общем, что-то в этом роде, – усмехнулся он.

– Понятно, – сказал я.

Теперь мне и вправду было понятно. Во-первых, стало ясно, почему он врал ее папаше насчет метро. Во-вторых – зачем прятался от телохранителей.

– Ну что, еще по портвейну? – спросил я.

– Да, пожалуй, хватит.

– Определился, какой писатель за него отвечает?

– Мы же о поэтах говорили.

– Ну, о поэтах, – я махнул рукой. – Определился?

– Думаю, да. Это, скорее всего...

В этот момент в туалете раздался дикий крик.

«Получилось, – подумал я. – Надо вызывать „Скорую“.

* * *

В следующее мгновение в комнату внесли корчащееся тело. Оно издавало жуткие стоны и отборную матерщину. Тело принадлежало дембелю.

– Он сам решил прыгнуть, – объяснил один из «ассистентов». – Валерка уснул, пока мы пробовали, и рука с унитаза упала. А он как раз в этот момент прыгнул. Сказал, что покажет нам всем, как надо Родину любить.

После осмотра, во время которого дембель страшно ругался, мы пришли к выводу, что он сломал себе ногу. Всякий раз, как мы к ней прикасались, он дико выл и обзывал нас ужасными словами.

– Надо снять с него брюки, – предложил кто-то из «ассистентов».

– Пошел ты! – закричал дембель. – Я что, в больницу в трусах поеду?!!

– Тогда придется их резать, – сказал кто-то еще. – Вдруг там открытый перелом.

– Хотя крови вроде не видно, – отозвался третий.

– А вдруг она просто от шока не бежит. Так бывает. Сосуды сужаются.

– Снимайте их, *****, скорее! – испугался дембель. – Xyли вы встали? Подохну тут с вами, придурками!

Никто не знал, как стянуть с него штаны, не потревожив ногу. Посовещавшись, решили держать его на весу и тихонько стягивать. Для этого пришлось вынести из комнаты спавшего на полу бойца. Потом – все стулья. Потом стол. Когда выносили стол, бутылки с него попадали. Он никак не проходил через дверной проем.

– Тут совсем чуть-чуть не хватает, – сказал тот призывник, который вызвался прыгать первым. – Сантиметра два. Может быть, снимем дверь?

– Я подохну, пока вы ее снимете! – в ужасе закричал с дивана дембель. – Вызывайте «Скорую»!

Мы оставили стол у двери и подняли дембеля с дивана. В горизонтальном положении стянуть с него штаны оказалось почти невозможно. К тому же здоровой ногой он очень ловко пинал нас в лицо. Кто-то предложил перевернуть его вверх ногами. Несмотря на то что где-то внизу он продолжал страшно ругаться, звенеть упавшими на пол бутылками и хватать нас за ноги, дело теперь пошло на лад. Вскоре он лежал на диване в сиреневых трусах и громко матерился. Нога у него распухла, как бревно, однако крови нигде не было видно.

– Слава богу, закрытый, – решили мы, но на всякий случай залили перелом водкой: кто-то сказал, что лучше продезинфицировать.

– Ну и как я буду теперь здесь лежать? – неожиданно тихо спросил дембель. – Диван, блин, насквозь мокрый.

Через полчаса приехала «Скорая», и его увезли. Хорошо, что у них оказались с собой носилки.

* * *

Когда мы вышли на улицу, было уже почти утро. Солнце еще не появилось из-за домов, но птицы орали как угорелые. Ночью прошел дождь, и теперь асфальт блестел черными лужами. Сергeй шумно втянул воздух и улыбнулся.

– Люблю, когда так пахнет. Свежестью. Москва утром – чистый кайф!

Я тоже вдохнул поглубже.

– Да уж. Особенно когда людей нет.

Он взглянул на меня и засмеялся:

– Ну и видок у тебя!

– Ты лучше на себя посмотри, – вяло огрызнулся я.

– Пойдем пешком, – предложил он. – Тут ведь недалеко.

– Кому как. Мне, например, еще через полгорода тащиться.

– Да пойдем. Останешься у меня ночевать. У нас две комнаты для гостей пустуют.

– Ну пошли. Все равно дома есть нечего.

– Я тебя накормлю.

– Пошли, пошли. Слушай, а что твоей матери скажем?

– Она живет в другой стране.

– Понятно.

– И приезжать не собирается.

– Я понял. Вопросов нет.

Утро действительно было чудесное. Воздух казался таким легким, что временами мне чудилось – вот-вот и я улечу. Впрочем, скорее всего это было из-за cyмacшедшей ночи.

«Нельзя так много курить, – решил я. – Или надо перейти на легкие сигареты».

– Смотри, – сказал Сергeй. – Листья на деревьях появились.

– Точно, – отозвался я. – Теперь везде попрут. Весна, блин.

Из-за поворота, позвякивая, выкатился трамвай.

– Ты смотри, как он рано. Ну и жизнь, должно быть, у этих трамвайщиков. Куда он едет в такую рань?

– А знаешь, как я познакомился с Мариной? – сказал Сергeй.

– Как? – словно бы нехотя спросил я.

– В трамвае.

– Да ты что? – я разыграл притворное удивление.

Так иногда делаешь, чтобы ничего не сказать, но все-таки узнать, что будет дальше.

– Правда. Я убегал от своих охранников и прыгнул в трамвай. Он как раз трогался с остановки.

– Чего ты от них все время бегаешь?

Он запнулся и посмотрел на меня:

– А за тобой следили двадцать четыре часа в сутки, когда тебе было семнадцать лет?

Я на секунду задумался и вдруг очень ясно представил себе этот ужас.

– Наверное, ты прав. И что случилось в трамвае?

– Я не знал, как заплатить за проезд. Там были какие-то штучки на окнах, но я не понял, для чего они.

– Постой, ты что, не знал, для чего нужен компостер?

– Нет. Откуда мне было знать? Я в трамвай попал первый раз в жизни.

– Что, никогда не ездил на трамвае? – Я даже остановился.

– Нет, – сказал он. – До этого случая – никогда.

– А на троллейбусе?

– Нет. Раза три на метро в детстве, когда с пацанами убегали с уроков, и все. В доме всегда был специальный шофер, который возил меня всюду, начиная с детского сада. Отец так решил.

«Ни фига себе, поколеньице подрастает», – подумал я.

– Ну-ну, и что дальше?

– Пришел контролер.

– И это оказалась Марина!

– Нет. Это был небритый дядька с плохим запахом изо рта.

– А Марина?

– Она стояла сзади и сунула мне в руку свой проездной. А он ее тут же оштрафовал.

– «Есть женщины в русских селеньях...» Чего же она обратно свой проездной не взяла?

– Я не знал, как его передать.

– Застеснялся, – усмехнулся я. – Подставил дeвoчку.

– Я потом ей деньги отдал, – сказал Сергeй.

– Снова убежал от охраны и привез ей долг?

– Нет. – Он покачал головой. – После случая с трамваем от них уже трудно было убежать. Почти никогда не получалось. Только один раз, уже потом. А тогда меня привезли в Кузьминки, и я будто бы пошел в «Будапешт».

– Интересно, зачем?

– Мало ли. Им все знать не положено.

– И долго так продолжалось?

– Два месяца.

– Понятно... А потом вдруг я подвернулся. Так, что ли?

Он посмотрел мне в лицо и ничего не ответил.

«Ну и пошел ты! – подумал я, неожиданно разозлившись. – Тоже мне, крышу себе подыскал. Привык уже, что папа ему людей покупает».

В это время мы подошли к его дому.

– В общем, сегодня сделаем выходной, – сказал я. – А завтра с утра я к тебе заеду.

– Ты же хотел остаться.

– Это ты хотел.

– Но ты же сказал...

– Мало ли что я сказал. Тебе, может, тоже все знать не положено.

Я развернулся и пошел обратно за своим джипом. Дойдя до перекрестка, я посмотрел назад. Сергeй все еще стоял там, где я его оставил.

* * *

Спать пришлось ложиться на голодный желудок. Поэтому, наверное, приснилась всякая дрянь. Сначала какой-то пароход на коньках, затем дикие лошади, потом почему-то Пушкин, а после него дуэль и стрельба. Потом я ехал на поезде туда, где родился, но мне было страшно оттого, что я не знал, на какой станции надо сходить. В итоге вокруг оказалось море высокой травы, из-за которой ни черта не было видно, и я бежал, задыхаясь, по узкой тропинке, а длинные стeбли хлестали меня по лицу. Вдруг из этой зеленой чащи высунулась чья-то рука и схватила меня за горло. Я хотел закричать, но даже просто вздохнуть и то было невозможно. Из травы показалось темное лицо. «Собирайся, – сказало оно. – Мы пришли за тобой». – «Я не хочу!» – подумал я в ужасе, но лицо встряхнуло меня как тряпку. «Собирайся! Времени нет».

– Собирайся! – ревел чей-то голос.

Я подскочил на кровати как ошпаренный.

– Собирайся, – повторил голос. – Хватит дрыхнуть! Люди ждут.

Я наконец сообразил, что это не сон и что я не один у себя в комнате.

– Давай поднимайся скорей, – сказал человек, который сидел на моей постели и тряс меня за плечо.

Второй стоял у шкафа и, раскрыв дверцу, перебирал мои вещи.

– Одевайся, – сказал он, бросая на кровать джинсы, футболку, рубашку и что-то еще.

– Давай-давай, – подхватил первый. – Времени совсем нет.

– Где у тебя обувь? – спросил тот, что стоял.

Я ничего не ответил.

– Кроссовки твои где? Оглох, что ли?

– Вы кто? – наконец спросил я.

– Дед Пихто, – ответил второй. – Где твои кроссовки?

– Я не ношу кроссовки.

– А что ты носишь?

– «Доктор Мартинз».

– Хорошо. Где твои «Доктор Мартинз»? – видно было, что он разозлился.

– В ванной стоят.

– Хрена ли ты их туда поставил?

– Хотел помыть.

– На том свете помоешь. Давай, быстро вскочил! Долго с тобой тут будем возиться?

Я откинул одеяло и встал.

– Ты что, без трусов спишь? – заржал первый.

– Слышь, – он обратился ко второму, который вышел из комнаты. – Он без трусов спит! Дpoчит, наверное.

– Отвяжись от него, – донеслось из ванной. – Пусть спит в чем хочет. У нас времени нет!

Я молча одевался и рассматривал своих гостей. Прежде всего, было непонятно, как они вошли. Я точно помнил, что запер дверь и даже закрыл ее на цепочку.

«Должно быть, порвали», – решил я.

Оба моих визитера были одеты в строгие темные костюмы. Белые рубашки и галстуки выглядели безукоризненно. Они были похожи друг на друга, как близнецы.

«Тоже мне люди в черном», – подумал я.

– Собрался? – сказал главный, входя в комнату с моими ботинками. – Десять баллов! Теперь валим отсюда – и так уже столько времени потеряли!

* * *

Внизу мы сели в черный «БМВ» с тонированными стеклами, и я решил запоминать дорогу. По крайней мере, глаза мне не завязали.

– Ты почему стекло не протер? – спросил главный, едва мы отъехали. – Я же тебе вчера говорил, а ты опять ни хрена не слушаешь!

– Я протирал, – отозвался второй, переключая скорость.

– Когда ты протирал?!! Смотри, сколько грязи! Слякоть везде, а ты не протираешь. Скоро не видно будет, куда едем! Когда ты протирал?

– Я протирал, – повторил тот.

– Когда ты протирал, я тебя спрашиваю?!!

– Позавчера.

– А я тебе когда говорил?

– Не знаю.

– Я тебе вчера говорил! Сколько можно повторять одно и то же? Ты достал меня. С тобой невозможно работать!

– Слышь, – сказал второй, останавливаясь у светофора.

– Ну? – отозвался главный.

– Я же тебе говорил, что у меня весной руки болят.

– Чего они у тебя болят?

– Сам не знаю. Может, от воды. Они, наверное, весной в воду больше хлорки добавляют. Кожа сначала сохнет, а потом лопается. Я крем у своей взял, все равно не помогает. Больно так. Даже к рулю прикасаться трудно.

– Тряпка-то мягкая. Не то что руль.

– А жидкость для стекла? Она знаешь как эти ранки разъедает!

– Сходи к врачу.

– Ходил уже. Говорит, ничего сделать нельзя. Надо ждать, пока весна кончится. Авитаминоз. Плохое питание. Прикинь! У меня – плохое питание! Придурок. Вода просто херовая. Может, минеральной мыть? Возьму ящиков пять, а из крана совсем не буду мыться.

– Ты лучше стекло протри.

– Я же тебе говорю – болят руки. Достала эта весна. На следующий год возьму в это время отпуск. На Кипре, как думаешь, хлорку в воду добавляют?

– Давай уже скорей! Мышьяк они добавляют. Тебе будет в самый раз.

Они оба замолчали, и тот, что сидел за рулем, обиженно сгорбил плечи. Через минуту машина остановилась у большого серого здания.

Это был офис моего босса.

– Дальше дорогу знаешь, – сказал главный, открывая дверцу с моей стороны. – И давай шевели булками. Там уже полчаса как ждут.

* * *

Внутри здания было пустынно. Все коридоры словно вымерли. Я шел по светлому пластику, и мои шаги отдавались эхом где-то в дальних комнатах. «Куда все подевались? – думал я. – Еще пяти нет. Война, что ли?» Двери некоторых кабинетов стояли открыты, но и там не было никого. «Что-то случилось, пока я спал», – решил я.

В приемной у босса я тоже никого не встретил. Ни секретарши, ни посетителей, ни уборщицы – никого.

– Воробьев? – донеслось из открытой двери кабинета. – Это вы?

– Я.

– Проходите сюда. Я вас давно жду.

Когда я вошел, он поднял голову от бумаг и устало откинулся на спинку кресла.

– Здравствуйте, Михаил.

– Здравствуйте... – начал я, но вдруг с ужасом понял, что не помню его имени-отчества.

– Павел Петрович, – усмехнулся он.

– Да, конечно, Павел Петрович. Здравствуйте, Павел Петрович.

– Садитесь вот здесь. Впрочем... хотите выпить?

Нельзя сказать, чтобы меня это совсем не удивило.

– Да я как бы... недавно проснулся...

– Я знаю, – улыбнулся он. – С утра не пьете?

– Какое уж тут утро...

– Тем не менее? – он вопросительно посмотрел на меня.

– А сока у вас нет?

– Минеральная.

– Хорошо, – сказал я.

Он кивнул мне на кожаный диван у стены, а сам открыл небольшой шкафчик.

– А я все-таки выпью чего-нибудь, – сказал он, вынимая бутылку виски. – Уверены, что не хотите?

Я помотал головой.

– Как хотите. Настоящее шотландское. У меня в Глазго есть один друг – продает мне элитные сорта. Дороговато, но я могу себе позволить.

– Хорошо, – сказал я сиплым голосом.

– Что, простите?

Я откашлялся и повторил:

– Хорошо, налейте чуть-чуть.

– И минералки? – он улыбнулся.

– Чуть-чуть, – снова сказал я.

После того как мы выпили, он вынул сигареты и бросил их на диван.

– Ну как? – спросил он.

– Да-а, – протянул я.

– Вообще, конечно, виски надо пить в Шотландии. В уютном пабе с камином и за большим деревянным столом.

Я представил себе эту картину. В голове у меня зашумело.

– Классно.

– Что классно? – спросил он.

– Уже добежало.

– А что я вам говорил? Это не виски, а реактивный двигатель. Можно заливать в бак, и выиграешь любые гонки. «Формула-1», а не виски. Еще по одной?

– Давайте.

Теперь, я чувствовал, мне стало гораздо легче. Я совсем не ожидал, что босс окажется таким приятным человеком.

– Ну как? – снова спросил он, когда я проглотил вторую рюмку.

– Значительно лучше.

– Добежало?

– Давным-давно.

Он затянулся сигаретой поглубже, и на его лице появилась мечтательная улыбка.

– А мы в студенческие годы говорили «торкнуло».

– Сейчас тоже можно так говорить.

– А как еще?

– Еще? – Я на секунду задумался. – Можно сказать: «Вставило».

– А еще?

– «Забрало».

– А еще?

– «Плющит».

– «Плющит» как-то тяжеловато, – поморщился он. – «Торкнуло» все-таки лучше.

– Вообще-то «плющит» говорят, когда анашу курят.

– Понятно, – протянул он, и лицо его стало задумчивым.

Мы замолчали.

– Еще по одной? – спросил он через минуту.

Я протянул ему свою рюмку.

– А почему на работе нет никого? – наконец спросил я о том, что меня встревожило в самом начале. – Еще ведь не поздно.

Вместо ответа он удивленно посмотрел на меня, залпом выпил свое виски и слегка задержал дыхание.

– Сегодня же воскресенье, – еле слышно произнес он на выдохе.

– Воскресенье? – повторил я.

– Ну да. А вчера была суббота. Тоже здесь не было никого.

Я понял, что потерялся во времени, и от этой мысли мне вдруг стало ужасно смешно. Я еле удерживался, чтобы не расхохотаться. Надо же, воскресенье! Рюмка у меня в руке дрожала, как с большого похмелья.

– Пейте скорей, – сказал он. – А то сейчас прольете. Чего это вы развеселились? Даже лицо покраснело.

– Я не знал, какой сегодня день недели, – давясь от смеха, еле проговорил я.

– Так бывает. Я однажды забыл, какой месяц... Пейте, а то весь диван мне зальете. Нормально?

– Да, спасибо, – сказал я, проглотив виски и вытирая слезы тыльной стороной руки. – Ужасно стало смешно.

– А куда вы ездили с Сергеем все эти дни? – неожиданно спросил он.

Я мгновенно насторожился, поняв, что наступает самое главное.

– Особенно никуда. Так... познакомил его кое с кем... Была одна красивая женщина... Вчера всю ночь просидели с моими друзьями...

– Как у него дела?

– Сергeй – молодец... Кажется, понимает уже, что к чему.

– Как он отреагировал?

– Да нормально... Хорошо отреагировал... Как он еще мог отреагировать?.. Нормальный пацан...

– У него кто-нибудь есть?

Я понял, что папа спрашивает про Марину. Не то чтобы конкретно про нее, но, в принципе, про Марину. Откуда-то он про нее узнал. Я подумал: «Интересно, а сколько он вообще знает?» Ведь это могла быть ловушка. Он мог просто-напросто меня проверять. Для этого, может быть, и раскрутился на свою выпивку?

– Да нет вроде бы, – сказал я, решив сыграть вслепую. – Я ничего не заметил. Мы знакомы-то всего три дня.

– Ну хорошо, хорошо. Ладно, – сказал он. – Ведь вы бы мне не солгали?

Он так внимательно посмотрел мне в глаза, что я чуть не отвернулся.

– Видите ли, в чем тут проблема, – продолжил он после небольшого молчания. – На самом-то деле меня очень волнуют все эти семейные дела.

Он глубоко вздохнул.

– Еще сигарету?

– Да, спасибо, – ответил я.

– Пока молодой, на это внимания особенного не обращаешь. А потом становится поздно. Поздно в том смысле, что уже ничего изменить нельзя. Прошлое ведь не изменишь. Вы понимаете? Его нельзя изменить.

– Понимаю, – сказал я. – Прошлое не изменишь.

– Это вы пока умом понимаете. А когда сердцем начнете понимать, то все уже в прошлом. Все, что хочется изменить. Это какой-то непонятный парадокс. Все на свете можно изменить, но только не то, что ты уже сам сделал. Никакие деньги, никакие связи не помогают. Полный тупик. Дорога назад отрезана.

– Да, – сказал я, понятия не имея, что бы еще такого сказать.

Он замолчал, и мы сидели так, наверное, целый час.

– Лет двадцать пять назад, когда я учился в институте, со мной произошла одна странная вещь. Мелочь, казалось бы, но я никак не могу ее позабыть. Живу с ней, как с неудобным соседом. Хотелось бы от нее избавиться, да вот все никак! Ничего, впрочем, серьезного... Так, семейный случай.

Он замолчал на мгновение.

– У меня мама жила тогда в Сибири и вот как-то собралась на юг. Им тогда оплачивали проезд, тем, кто работал на железной дороге. Им самим и одному члeну семьи. Мама взяла мою сестренку, она тогда в первом классе училась, и поехала на юг. Решила позагорать, отдохнуть немного. А пересадку они делали в Москве. У них здесь было часа два между поездами. Мы созвонились и договорились встретиться на вокзале. Я обещал показать им город, про свои дела рассказать. Мы тогда уже года два или три не виделись. В общем, это был хороший случай. Лето, тепло...

Он опять замолчал.

– Я их едва не пропустил. Все уже вышли из вагонов, и перрон почти опустел, и только потом я их заметил. Мама стояла с чемоданом чуть в стороне и держала мою сестру за руку. Наташка ела мороженое, а мама растерянно оборачивалась во все стороны. Она испугалась, что я не приду, а одной в Москве ей было страшно. Я в первую минуту даже не знал, как к ней подойти. Неловко как-то было.

Он затянулся сигаретой.

– Странно, как это не находишь верных слов для тех, кого любишь.

Я тихонько поставил рюмку на маленький столик возле дивана.

– В общем, мы переехали на другой вокзал, гуляли по площади, сидели в кафе, но я все никак не мог сказать того, что было у меня на сердце. Словно какой-то замок мне повесили. А она все смотрела на меня такими глазами, что мне казалось, я вот-вот умру. Чем дольше длилась эта мука, тем больше я понимал свое бессилие. Ломался как Дypaк, говорил какие-то плоские вещи и с каждой минутой острее чувствовал, что все – я больше не вынесу. До этого я даже представить себе не мог, как может быть тяжело рядом с человеком, которого так любишь. Не знаю, что тогда на меня нашло. В общем, я не дождался отправления их поезда. Объявили посадку, и я ушел. Наврал что-то насчет экзамена и просто-напросто сбежал.

Он прикурил вторую сигарету от первой. Я сидел молча.

– А потом, когда я уже спустился в метро, у меня вдруг в сердце как будто что-то оборвалось. Я вдруг подумал: «Это же моя мама!», и мне так стало стыдно, что я чуть не завыл на всю станцию. Я выскочил из вагона и побежал наверх. Поезд уже должен был отправляться. Я бежал вдоль него и молился, чтобы его задержали. У них вагон был в самом дальнем конце. Когда я заскочил в него, проводница уже никого не впускала. Я протиснулся мимо нее и побежал по коридору, заглядывая в каждое купе. Где-то в середине я их нашел. Какие-то люди заталкивали чемоданы на верхние полки, Наташка прыгала у окна, а моя мама сидела около самой двери и плакала. Никто на ее слезы внимания не обращал. Человек уезжает – мало ли...

Он смолк. Я поднял голову, и мне показалось, что у него самого в глазах... Точно, конечно, я не могу сказать, но мне так показалось. Хотя, скорее всего, я ошибся.

– Короче, все эти семейные дела, – наконец заговорил он, – сплошная мука. Теперь это все повторяется с Сергеем... Мне очень хочется... В общем, я не хочу потерять его. Надеюсь, вы мне поможете. Ведь вы бы точно не стали мне лгать? – Он снова посмотрел мне прямо в глаза.

– Конечно, – сказал я. – Конечно, я врать не буду. Какой смысл?

* * *

Домой пришлось возвращаться на метро. Естественно, эти жлобы на своем «БМВ» не стали меня дожидаться. Я ехал в пустом вагоне и смотрел на черное стекло прямо перед собой, в котором маячила только одна физиономия. Волосы торчат дыбом, белое лицо, черные провалы вместо глаз. Тень отца Гамлета. Причем покачивается, когда вагон трясет.

Я сидел и думал о том, что со мной случилось за эти последние три дня. В голове у меня все так перепуталось, что я соображал уже с очень большим трудом. Все эти отцы, деньги, пьянки и пpocтитутки вертелись у меня перед глазами, и я никак не мог уловить в этой толкотне чего-то самого важного. То я начинал думать, что надо вернуть долги родственникам и друзьям, а то вдруг вспоминал cyмacшедшего дембеля, или внезапно откуда-то выплывала дамочка со скамейки из Александровского сада, а следом за ней Сережин папаша со своими жлобами. Зачем он все это мне рассказал?

Я закрывал глаза и тряс головой, стараясь избавиться от этих назойливых мыслей, но они возвращались, лезли в мой череп, сплетались друг с другом и завершались всегда одним и тем же. Каждый раз из-за всей этой толкотни, совсем неизвестно почему, выплывало лицо Марины. Оно улыбалось мне глазами и хитро подмигивало. В принципе, ничего странного в этом, наверное, не было. Вот только я почему-то чувствовал, что мне это нравится.

* * *

В следующие две недели ничего нового не произо– шло. Мы продолжали ездить в Кузьминки, а я врал своему боссу насчет познавательных экскурсий по злачным местам столицы. Всякий раз, когда мы приезжали к Марине, ее папаша снова убегал за сигаретами, а я играл с Мишей на кухне. Правда, бывали моменты, когда малыш не просыпался от того, что происходило в соседней комнате, и тогда я подкарауливал ее на пути в ванную и улыбался, а она улыбалась мне в ответ. Поправляла в полутьме волосы и улыбалась. Похоже, ей нравился этот наш небольшой секрет. Потом выползал юноша, возвращался с сигаретами заботливый папа, мы пили чай и уезжали. Все было просто чудесно.

Но вдруг этой сказке пришел конец.

* * *

Началось, впрочем, вроде бы ни с чего. Пустяк, сущая безделица. Я, как всегда, заехал за этим Сережей в десять утра, а он, как всегда, при моем появлении выключил компьютер.

– Ты спать-то ложишься хоть иногда? Или опять всю ночь просидел в своем Интернете?

– Я спал, – сказал он.

– На каком сайте?

– Правда, спал. Я только полчаса назад загрузился. Болтал с одним пацаном из Штатов.

– Чего говорит?

– Погода, говорит, отличная.

– Это где?

– Во Флориде.

– Купаются уже небось?

– Легко. Там круглый год лето.

– А у нас дубак, – сказал я, падая в огромное кожаное кресло. – Заморозки ночью пришли. Даже лужи везде замерзли. Кончилась весна.

– Вот блин! – чертыхнулся мой Сережа.

– Ты чего?

– Обещал Марине свозить ее кое-куда. Вместе с маленьким Мишкой.

– В другой раз съездим, – лениво протянул я в ответ. – Делов-то!

– Да я и так уже раза три откладывал. Сегодня пообещал сто процентов.

– Пообещай в четвертый раз. Главное, что ты не отказываешь. Скажем, что у меня нет времени. Машина-то, типа, моя. Ты у нас из Калуги!

Я засмеялся, но он продолжал стоять посреди комнаты с хмурым лицом.

– Ты чего, Серега? Да фиг с ним, с морозом! Поехали, если так. Куда собрались-то?

– Я сам все равно не смогу.

– А почему не сможешь?

– Отец только что позвонил. Говорит, чтобы ты меня к нему привез в офис.

– Значит, не поедем сегодня «чик-чик». Надолго?

– Говорит, на весь день. Он хочет, чтобы я сидел на его переговорах с итальянцами. Достал уже!

Он резко швырнул в стену теннисный мяч. Я еле увернулся, когда тот отскочил обратно.

– Блин! – заорал он изо всех сил.

Я раньше и не видел, чтобы он так заводился.

– Он достал меня! Что он ко мне лезет?!

Я молча сидел и смотрел на этого юношу. «Мне бы его проблемы», – мелькнуло у меня в голове.

– Ну давай я ее без тебя отвезу. Скажу, что ты заболел, а у меня как раз день свободный. Куда ехать-то?

Он неожиданно взял себя в руки. Сел в кресло напротив, зажал руки между колен и через минуту был уже в полном порядке.

«Папина школа, – отметил я про себя. – Далеко мальчик пойдет. Перебесится и пойдет куда надо».

– Заберешь ее из института в двенадцать часов, а потом отвезешь в Лыткарино – она там на лошадях катается.

– Лыткарино? А где это?

– За Люберцами. Первый поворот направо. Там, кажется, написано «Чкалово» на указателе.

– Прикол! Ты-то откуда знаешь?

– Знаю! Ездил с ней на автобусе. Как-то еще один раз удалось удрать от охраны. На целый день. Больше уже не удавалось. Из Кузьминок идет триста сорок восьмой, и еще маршрутка. На автобусе – полчаса, на маршрутке – минут двадцать.

– Уау, – протянул я. – Впечатляет! Мы уже, оказывается, знакомы с жизнью народа. Прикинь, что любовь с людьми делает. Тебя скоро и вправду от нормального человека нельзя будет отличить!

– Перестань, – поморщился Сергeй. – Не забудь, в двенадцать у нее кончается зачет по танцу. – Он на мгновение задумался. – Как думаешь, что лучше надеть для переговоров?

* * *

Приехав в театральный институт, я немного растерялся. Полутемное фойе, обклеенное афишами, было до отказа забито народом. Меня со всех сторон толкали, мяли, тянули и стукали. Поплыв по течению вместе с толпой, я очутился где-то в подвале. Вскоре выяснилось, что это буфет. Выбравшись оттуда, на лестнице между первым и вторым этажом я нашел расписание. Разобраться в нем самому оказалось просто невозможно. Какая-то добрая дeвyшка объяснила мне, где находится танцкласс. У дeвyшки были в джинсах такие ноги, что я даже чуть-чуть растерялся. Приглядевшись, я понял, что тут почти у всех такие ноги. Это место начинало мне нравиться. Правда, вели они себя как заполошные. И гомосеков было хоть отбавляй.

В танцклассе их тоже оказалось полно. Ходили вдоль стен, делали ручками и отставляли попы. Народу, вообще, тусовалось порядочно. Какие-то пузатые дядьки с бородами и в пиджаках кричали друг на друга, размахивая руками. У входа, куда я втиснулся через обшарпанную дверь, столпилось человек двадцать. Половина из них держали видеокамеры. Впрочем, там было что поснимать.

Я, наверное, приехал слишком рано, и зачет у них еще не закончился. Видимо, это был перерыв. Так вот, в дальнем углу, там, где было больше всего зеркал, как раз и тусовались все эти девчонки. Одни стояли с прямыми спинками, другие раздвинули ножки и уселись прямо на полу, третьи подняли ножки на эти перила и гнулись так, что дух захватывало. Некоторые, как лошадки, просто стояли на месте и переступали с ноги на ногу. На всех были одинаковые черные купальники, какие-то тапочки и ленты вокруг головы. «Ну что же, – подумал я. – Выходит, не зря приехал».

Один из бородатых мужиков кинулся к ним и начал что-то объяснять. По ходу он так увлекся, что начал лапать одну за другой. Сначала вроде бы незаметно, а потом уже в полный рост. Девчонки хихикали, но терпели. Наверное, это был какой-нибудь танцевальный босс. А может, им это нравилось. Так или иначе, он точно был опытный кoзeл.

– Так, все приготовились! – закричал вдруг один из гoлyбых. – Начинаем!

Откуда-то вынырнула старушка в мужском костюме. Погасив сигарету, она уселась перед роялем. Девчонки вспорхнули с места, и в этот момент я увидел Марину.

Она стояла, как лапочка, во втором ряду и, сморщив лоб, смотрела прямо на меня. Я улыбнулся, поднимая руку, но в этот момент заиграла музыка.

«Интересно, как это человек может быть до такой степени не похож на самого себя, – думал я, глядя, как она танцует. – Вот ведь всего-то – надень купальник, убери волосы – и совсем другая Марина! Такая новая, строгая и чужая. Откуда только что взялось? И главное, как хорошо она танцует».

Я вдруг поймал себя на ощущении, что мне не нравится присутствие всей этой толпы зрителей. Переступив с ноги на ногу, я будто нечаянно толкнул стоявшего слева пацана с камерой.

– Осторожней! – зашипел он.

– Простите, пожалуйста. Я случайно.

– Я ведь снимаю!

– Конечно, конечно, – прошептал я и снова наступил ему на ногу.

Пока мы так перешептывались, старушка закончила играть. Все оживились. Бородатый опять бросился к девчонкам, а я воспользовался неразберихой и нашел себе местечко на скамейке возле стены. Едва я присел, решив подождать, пока все закончится, как из этой толкотни вынырнула Марина.

– А где Сергeй? – спросила она, склоняясь ко мне и хмуря брови.

От нее повеяло таким теплом, что я задержал дыхание. На лбу у нее блестели капли пота.

– Где он?

– Он... заболел... – медленно сказал я, обалдев от ее запаха.

– Заболел?

Она прикусила нижнюю губу и сморщила лоб.

– Не расстраивайся... – начал я, но она резко выпрямилась и исчезла в толпе.

– ...на фига он нам вообще нужен? – договорил я в пустоту.

Правда, это был скорее риторический вопрос. Несчастный Сережа явно нужен был нам обоим.

* * *

В машине она еще некоторое время хмурилась, о чем-то думая и постукивая ботинками в пол. Наконец встряхнула головой и посмотрела на меня:

– Тебе хоть понравилось?

– Да я поздно приехал. Не видел почти ничего.

– А то, что видел?

– То, что видел, понравилось. Только гoлyбых многовато.

– Они не все гoлyбые. Некоторые просто так выглядят.

– Да? А зачем?

– Ну, не знаю. Сейчас модно. У нас в институте некоторые мальчишки специально прикидываются.

– Педерастами?

– Да. А чего ты удивляешься? Сейчас модно. Элтон Джон – гoлyбой, Джордж Майкл – гoлyбой, Киану Ривз – тоже. Рикки Мартин. У них там сейчас все гoлyбые. Поэтому у нас тоже считается круто.

– Нет уж, спасибо, – сказал я, выворачивая руль до отказа.

На дорогах был такой гололед, что машину то и дело бросало в стороны. Хорошо хоть у меня все колеса были ведущие.

– А что с ним все-таки приключилось? – спросила она.

– С кем? – я как-то не сразу врубился.

– С Сергеем. Почему он не пришел?

– Он... – Я понял, что она застала меня врасплох. – Он... плохо себя почувствовал... Сегодня утром... Я заехал, а он лежит.

– А где он живет?

– Где живет? Ну, как тебе сказать...

Мне даже пришлось сбавить скорость.

– А ты разве сама не знаешь?

– Нет! – она с вызовом посмотрела мне в лицо.

Хорошо, что мне надо было смотреть на дорогу.

– Он меня к себе ни разу не приглашал.

В ее голосе звучало явное возмущение.

– Да там ничего интересного нет, – пробормотал я, усиленно переключая скорости. – Так, снимает квартирку с мамой... Однокомнатную... Без ванны... и без туалета...

– И без воды? – зло добавила она.

– Да, кажется, воды тоже часто не бывает... Отключают...

– Ну надо же, какой бедненький!

Она засмеялась, откинув голову, а я не знал, что и подумать. Похоже, на этот раз пронесло. Или нет?

Она тем временем перестала смеяться, потерла пальцем стекло и вдруг очень серьезно сказала:

– Ты ведь не врешь мне, Миша?

Я чуть не потерял управление. Машину повело боком, и мне пришлось газануть, чтобы не удариться о высокий бордюр.

– Конечно, я тебе не вру. С чего ты взяла?

Она ничего не ответила. Просто отвернулась к окну.

* * *

Когда подъехали к ее дому, она вышла из машины, ничего не сказав. Даже не кивнула, как будто меня и на свете не было. Хлопнула дверцей и вошла в подъезд. Я даже засомневался – надо ли ее ждать. Может, она решила вообще никуда не ездить.

Тем более неожиданной оказалась в ней та перемена, которая случилась, пока я сидел как Дypaк в машине и не знал, то ли домой поехать, то ли еще подождать. Ее не было минут двадцать, но для нормального человека столько времени явно не хватит, чтобы настроение поменялось так сильно. Она даже напевала, когда подходила к машине. А возле самого джипа остановилась, присела на корточки перед маленьким Мишкой, поправила ему шапочку, что-то шепнула и сама же рассмеялась во весь голос. Я слышал, что Мишка пытался ее перекричать, но смех у нее был слишком звонкий.

– Принимай хомяка, – еще задыхаясь от смеха, сказала она мне, открывая заднюю дверцу.

– Привет, Михаил! – сказал я.

– Привет, – сердито буркнул тот, заползая в машину.

– Ты должен называть дядю Мишу на «вы», – сказала ему Марина.

– Сама называй, – огрызнулся малыш.

– Какой ты противный!

Она захлопнула дверцу и пошла вокруг машины. В зеркало я видел маленького Мишку, который сердито скрестил на гpyди ручки и нахмурил лицо. У Марины в институте, я вспомнил, было точно такое же.

– Чего ты надулся, Михаил? – спросил я.

В этот момент Марина постучала пальцем по стеклу с моей стороны.

– Открой-ка, пожалуйста.

Я открыл дверцу, а она отступила на шаг назад и распахнула куртку.

– Посмотри, у меня вот тут на свитере было пятно. Сильно заметно? Я так-то вроде бы отстирала.

Она поворачивалась передо мной из стороны в сторону в своем абсолютно белоснежном свитере, который так плотно обхватывал ее тело, что я едва удержался, как бы не протянуть руку и не потрогать эту упругую белизну.

– Ну что? Что-нибудь видишь?

Она продолжала вертеться, все выше поднимая куртку и открывая обтянутый джинсами зад. Передо мной вращалась попа такой красоты, что я слова не мог сказать.

– Ну что ты молчишь? Там есть что-нибудь? Мне ведь самой не видно.

Я вдруг подумал, что, может, она играет со мной. Если так, то это были опасные игры.

– Миша, проснись!

– Нет, – наконец сказал я. – Никакого пятна не видно.

– Отлично, – улыбнулась она. – Надо же, как хорошо отстиралось.

Когда она села рядом со мной, я ощутил запах духов, которыми она раньше не пользовалась. Во всяком случае, при Сереже от нее всегда пахло иначе.

* * *

Поплутав немного в окрестностях этого Лыткарина, мы наконец нашли нужную дорогу, и дело вроде бы пошло на лад. До лошадей, по словам Марины, оставалось минут десять-пятнадцать. Она почти всю дорогу молчала и время от времени чему-то загадочно улыбалась. Мишка на заднем сиденье уснул. Завалился в угол к окну и теперь громко сопел. Вскоре мы подъехали к очень крутому подъему. Я притормозил.

– Чего ты остановился? – спросила Марина, очнувшись от своих грез.

– Я здесь не заберусь. Дорога подмерзла. Сплошной лед. Есть тут какой-нибудь объезд?

– Да нет, кажется. Только прямо. Здесь вокруг одни деревья.

– Сам вижу. Ладно, попробуем.

Я сдал назад и, разогнавшись, заскочил до середины горы. Потом мы плавно соскользнули обратно.

– Как на коньках! – чертыхнулся я.

– Давай еще раз.

Я снова попробовал, но опять безрезультатно.

– Придется возвращаться, – сказал я.

В это время проснулся маленький Мишка.

– Попробуй скажи это ему, – усмехнулась она.

– В смысле?

– Он сейчас такой скандал устроит, что мы сами эту машину затолкаем наверх.

– Такой крутой?

– Ты даже не представляешь.

– Миша, – протянул я вкрадчивым голосом. – Хочешь в «Макдоналдс»?

– А когда на лошадках пойдем кататься? – сонным голосом сказал малыш.

– Хорошо, – сказал я Марине. – Тогда пойдем пешком. Сколько еще осталось?

– Да вообще-то далековато. Полчаса, может быть. Или больше.

– Но зато по лесу. Никогда не был так рано весной в лесу.

Она посмотрела на малыша и нерешительно пожала плечами:

– Ну ладно, пошли. Только он устанет.

– Он же сам хотел кататься на лошадях. Правда, Михаил?

– Да! – закричал малыш и запрыгал на сиденье.

* * *

– Надо же, как холодно, – сказала Марина, когда мы все выбрались из джипа.

– Если быстро пойдем, то согреемся.

– Мы быстро не сможем. Мишка медленно ходит.

– Если что, я его на руках понесу.

– Вот так, да? Любим носить детей на руках?

Я даже немного растерялся от ее слов.

– Ну... не знаю... Я так просто сказал...

– Короче, пошли, – махнула она рукой. – А то мы тут совсем замерзнем.

Я в самом деле раньше не был весной в лесу. Только летом, на шашлыки с друзьями. Сейчас здесь все было как-то не так.

– Ты чувствуешь, какой воздух? – сказала Марина, взяв меня под руку и заглядывая мне в лицо.

Я молчал. Гораздо сильнее я чувствовал, как она ко мне прижимается.

– Смотри, вон там уже трава зеленеет.

– Ага, – сказал я, приноравливаясь к ее шагу.

Маленький Мишка тем временем убежал далеко вперед.

– Надо было надеть шапку, – сказала она, встряхнув головой. – Уши замерзли.

От ее волос исходил такой чудесный запах, что у меня то ли от него, то ли от свежего воздуха закружилась голова.

Через полчаса мы действительно были на месте. Марина с ясным лицом и сияющими глазами подвела меня к какому-то одноэтажному баpaку, наверное, в сто метров длиной. Мишка был уже там и с хитрым выражением на лице выглядывал из окошка.

– Пойдем, я тебя с ними познакомлю.

Внутри оказалась небольшая комната, в которой за столом сидели две молодые женщины. Они приветливо поздоровались. Марина вынула из своей сумки большой пакет.

– Вот. То, что заказывали. Правда, маленьких уже не было. Пришлось взять две больших.

– Спасибо тебе. Садитесь вот сюда. Кофе только что сварили.

Это были волшебные слова. Ничего приятнее я в своей жизни не слышал. Так как ни перчаток, ни шарфа я уже недели две не носил, то после этой прогулки в морозном лесу отогреть меня мог только горячий кофе.

Над огромным кофейником посреди стола поднимался густой пар. Чашка, которую мне вручили, источала такой аромат, что голова моя опять закружилась.

«Заболею, на хрен, менингитом, – подумал я. – Какой тогда будет смысл во всех этих деньгах?»

Марина с красными щеками держала свою чашку возле лица и посматривала на меня из-за ее края.

«Надо же, как ей идет вся эта ерунда, – продолжал я размышлять. – Свитерочки, мороз, джинсы в обтяжку. Щеки от холода горят. Просто взял бы да съел, как волк Красную Шапочку, – бабушка, бабушка, а почему у тебя такие большие глазки? От удивления, внученька, от удивления. А зубки тогда тебе на фига такие?»

Сегодня она была особенно хороша. И видимо, она это знала. Сидела, улыбаясь, хитренько на меня поглядывала.

– Ну что, Михаил, – наконец обратилась она ко мне. – Поедем на конях кататься? Или ты не умеешь?

В ее голосе звучал явный вызов.

– Да, конечно, не умеет, – отозвалась одна из хозяек. – Откуда ему, городскому, уметь-то?

– Городские некоторые хорошо ездют, – подала голос вторая.

– Ну почему не умею... – с изумлением услышал я свой собственный голос.

– Тогда седлайте ему Рыжика, – весело сказала Марина, поднимаясь из-за стола. – Я на белой поеду. А маленький пусть катается во дворе на своей тележке.

– Я с вами хочу! – закричал Мишка.

– Будешь орать, сразу – домой! Понял?

Я отметил, что она умела говорить решительным тоном.

* * *

Через десять минут я оказался один на один с коричневым гигантом, который явно возненавидел меня, как только его вывели из теплой конюшни. «Это, наверное, гибрид со слоном», – грустно подумал я. В голове у меня зашевелились нехорошие предчувствия.

Марина тем временем легко взлетела на симпатичную белую лошадку, сделала несколько кругов вокруг меня и весело крикнула:

– Смотри, как она красиво несет голову!

Я оторвался от созерцания своего коричневого чудовища.

Честно говоря, мне больше нравилась всадница. Впрочем, лошадь тоже была ничего. Насколько я в этом разбираюсь.

– Ну что ты? Давай садись! – снова крикнула Марина. – Ему нельзя долго стоять на морозе. Он должен двигаться.

Из ее слов я заключил, что в нашем дуэте ключевым звеном был конь. Обо мне тут не беспокоились.

Я задрал левую ногу едва не выше своей головы, вставил ее в стремя и, ухватившись за седло, полез на эту громадину. Конь тревожно переступил с ноги на ногу и обернулся, наверное, чтобы посмотреть, что это такое по нему ползет. Поняв, что это всего лишь я, он сильно завернул голову и щелкнул зубами у самого моего колена. «Кусается, *****, – тоскливо подумал я. – В собачьем питомнике вырос, что ли?»

– Сел? – сказала Марина, подъезжая ко мне. – Ну, тогда поехали. Здесь такие красивые места! У тебя дух захватит.

Я хотел сказать, что уже захватило, но она, развернув лошадь, быстро умчалась по дороге в лес. Я дернул поводья, и мой гигант не спеша тронулся следом за нею. Судя по его шагу, он хотел показать мне, что делает огромное одолжение. На мои манипуляции с поводьями он явно чихал с высокой башни. Просто он шел туда, куда убежала его лошадка. Фиг его знает, может, у них тут была любовь.

Я сидел на самом верху этого чудовища и озирался в поисках Марины. Даже стука копыт нигде не было слышно. «Вот ускакала! – подумал я. – Носится как угорелая».

Неожиданно этот Рыжик перешел на рысь. Меня начало трясти как мешок с картошкой, и, чтобы не упасть, я ухватился за выступ седла. Через минуту этой утрамбовки мне пришло в голову, что я теперь буду заикаться всю свою жизнь и подпрыгивать при ходьбе, а если к тому же свалюсь сейчас с такой высоты, то навсегда остaнycь хромым калекой. «Долбаный Сережа! – мелькнуло у меня в голове. – Сам бы приезжал сюда и подпрыгивал! Ой, блин, как жoпу больно!»

Из-за того, что увеличилась скорость, стало заметно холодней. Перчаток-то у меня не было. Откуда-то вдруг подул ветер, и через пять минут мои руки, которыми я цеплялся за седло, покраснели и скрючились, как паучьи лапки. «Хрен теперь отцеплюсь, – тоскливо подумал я. – Ну надо же было в такую херню подписаться! Аристократ долбаный! Интересно, куда эта зверюга бежит?»

После того как я проклял всех любителей верховой езды, из-за деревьев показалась Марина. Вихрем промчавшись нам навстречу, она развернулась у нас за спиной, и через секунду ее смеющийся рот вынырнул откуда-то сзади возле самого моего лица. Я лично поворачивать головой уже не мог. Конь этот мой сразу остановился. Только этого, наверное, и ждал, скотина.

– Ну ты где? – закричала она. – Я уже вокруг озера обскакала!

От ее лошадки поднимался пар. Она сама говорила задыхаясь. Волосы разлетелись. Лицо горело от счастья.

– Ты как? – спросила она, уловив, очевидно, что-то в моих глазах.

Ее лошади явно не стоялось на одном месте.

– Если хочешь, поедем обратно. Скоро уже стемнеет. Стоять!

Она укоротила поводья своей танцующей кобылки. Та крутнулась вокруг себя и встала на дыбы.

– Да нет, – сказал я. – Когда еще выпадет такая возможность?

– Тогда давай наперегонки!

– Наперегонки?!!

– Галопом!

– Галопом?!!

Я понял, что надо было соглашаться, когда она предлагала вернуться назад. Теперь было уже поздно. Впереди меня ждала трагическая cмepть.

– Когда он перейдет на широкий шаг, – говорила она тем временем, – ты должен привстать на стременах и ни в коем случае не садиться.

– Не садиться, – повторил я.

– Иначе ты сломаешь ему спину.

– Ему. – Мой голос звучал как эхо.

– Ты должен все время стоять на полусогнутых коленях, позволяя ему свободно двигаться у тебя между ног.

– Между ног.

– Ты будешь как будто висеть над ним. Но помни, что скорость очень большая.

– Какая?

Она на секунду задумалась.

– Километров сорок-пятьдесят.

«Будет больно», – мелькнуло у меня в голове.

– И как только он перейдет в галоп, – продолжала она, – начинай делать движения тазом.

– Какие? – поинтересовался я.

– Как какие? – она неожиданно смутилась. – Тазом. Я тебе говорю – движения тазом.

– Вот так? – я привстал и повилял задницей из стороны в сторону.

– Да нет! – разозлилась она и показала. – Вот так!

– Какие интересные движения, – протянул я.

Надо же, у меня еще оставался юмор в этой ситуации. Впрочем, движения и в самом деле были замечательные.

– Ты понял или нет?!!

– Я все понял. А скажи... Я где-то читал, что женщинам нравится верховая езда, потому что... ну, это... вроде как ceкc?

– Ну и что?

– Так это правда?

Она подъехала вплотную ко мне и улыбнулась:

– Правда.

– А скажи... – начал я.

– Догоняй!

Она рывком развернула лошадь и с места умчалась прочь.

– Подожди! А за что тут держаться?!!

Впрочем, я запоздал с этим вопросом. Подо мной вдруг ожил вулкан.

Огромными прыжками это чудовище бросилось за Мариной, а я начал взлетать в воздух, как воздушный шарик, размахивая руками и пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Мои инстинкты искали руль, но кроме небольшого выступа на передней части седла они находили лишь пустоту. Я в полном смысле слова летел. Парил над землей, как беркут. Скромный, испуганный до cмepти беркут, который машет руками и беззвучно разевает рот.

Наконец я уцепился за гриву. Ощущение было такое, как будто схватил кого-то за волосы. Мне даже стало на мгновение неловко. Однако я тут же вспомнил, как эта зверюга обошлась со мной, и впился ему в загривок, как клещ. Ему это, видимо, не очень понравилось, поэтому он прибавил ход. Седло стало колотить мою задранную вверх задницу. «Вот, блин, собака! – подумал я. – Специально меня по жoпе бьет!»

Впрочем, я не сдавался. Движения, которые показала Марина, в самом деле оказались тут к месту. Очень скоро я почти приноровился и довольно сносно начал двигать задницей взад и вперед. Хотя на ceкc это точно не было похоже ни капельки. Проще было бы тpaxaть работающий экскаватор, чем ерзать по этому зверю на таком ходу.

«Убьюсь! – думал я, пытаясь разобрать, куда мы несемся. – Точно, на хрен, убьюсь!»

О том, чтобы управлять этим монстром, не могло быть и речи. Он мчался туда, куда считал нужным. Сегодня был его праздник.

Очевидно, поняв, что так легко от меня не избавиться, он вдруг прижался к линии леса, которая с бешеной скоростью улетала назад слева от нас. Неразделимая стена деревьев нависла над моей головой темной массой. Самые длинные ветки начали хлестать меня по лицу. «Вот cyкa!» – чертыхнулся я, выплевывая изо рта прошлогодние листья. Некоторое время мне еще удавалось уворачиваться от крупных веток, но конь оказался хитрее.

Я увидел этот огромный сук одновременно с ним. В принципе, если бы я мог рулить, все было бы нормально. Но главным тут был не я. Заметно прибавив ходу, он еще сильнее прижался к деревьям, и я понял, что сопротивление бесполезно. Единственное, что мне оставалось, – как можно сильнее изогнуться вправо и надеяться, что эта дубина не треснет меня по башке. Собирать после этого было бы уже нечего. Я представил свои мозги, развешанные по деревьям, и в тихом ужасе закрыл глаза. Конь догадался, что жить мне осталось совсем недолго, поэтому наддал еще сильнее.

Удар пришелся в левый бок. Меня как обухом саданули по ребрам, и я взмыл в воздух.

«Лечу! – молнией пронеслось у меня в голове. – Я лечу, мама!»

Это было ужасно долго. Мне казалось, я парил целую вечность.

«Все!» – запищало у меня где-то внутри, и я тяжело рухнул на землю.

* * *

Вокруг была полная тишина. Я открыл глаза, потряс головой, но все равно не услышал ни звука. Ни стука копыт, ни шелеста ветра, ни крика птиц – ничего. Только глухими ударами, как баpaбан, билось мое сердце. Я лежал без движения, открыв глаза, и видел перед собой какие-то корни, куски замерзшей земли, прошлогоднюю траву, мертвые засохшие ветки. Дышать вдруг стало неимоверно больно. Я закрыл глаза и проглотил слюну. В ушах колоколом било сердце. Меня затошнило. Я застонал и снова открыл глаза. Рядом по– явились ноги моего Рыжика. Потом подбежали ноги белой лошадки. Спрыгнули Маринины ноги. Потом появилось ее лицо. Лицо было бледное. Огромные черные глаза и белое как снег лицо. Она открыла рот и что-то сказала.

– Я упал, – сказал я, но сам себя не услышал.

Она еще что-то сказала, но я слышал только, как бьется сердце.

Она закричала, а я старался вздохнуть поглубже. Ноги Рыжика и белой лошадки подошли друг к другу. «Вот этого они и хотели, – подумал я. – Надо было дать им побыть вместе».

Марина склонилась ко мне и продолжала что-то кричать. Я видел, как у нее напрягалась шея. На висках выступил пот.

И вдруг я ее услышал.

– Дыши! Дыши! – повторяла она. – Старайся дышать! Ты меня слышишь?

– Я тебя слышу, – ответил я. – Чего ты орешь? Я тебя очень хорошо слышу.

Она на секунду застыла, а потом без сил опустилась на землю рядом со мной. Легла и затихла. Мне показалось, что она плачет.

Я глубоко вдохнул и почувствовал в боку боль.

Марина приподнялась на локте.

– Ты такая красивая, – прошептал я. – Весь день хотел тебе сказать.

– Не болтай. Лучше полежи спокойно.

– Знаешь, я обманул тебя насчет Сергея.

– Я знаю. Лежи, не вставай. Это может быть опасно.

– Как знаешь?!!

– Лежи, я тебе говорю. Знаю, и все. Лежи, не дергайся.

Я хотел еще о чем-то ее спросить, но вдруг позабыл о чем. В ушах у меня зазвенело, перед глазами завертелись яркие точки, и я, наверное, отрубился.

* * *

Когда я открыл глаза, Марина стояла на коленях, склонившись надо мной, и пыталась убрать падавшие ей на лицо волосы. Я понятия не имел, сколько прошло времени и что тут происходило, пока я валялся без со– знания. Самое первое, что я увидел, был ее белый свитер. Прямо перед моим лицом.

Больше я уже не мог сдерживаться. Я не виноват, что она так удобно склонилась. Обняв ее, я припал к ее губам, чего она явно не ожидала. Я почувствовал, как она вздрогнула всем телом, однако оттолкнуть меня не решилась.

Она на мгновение замерла, а потом я ощутил, что она мне отвечает. Я подумал, что не зря все это затеял.

– Так ты прикидывался, что потерял сознание? – сказала она, отрываясь от меня и чуть-чуть задыхаясь.

– Попробовала бы сама так полетать. – Я скривился от боли.

– Лежи, не шевелись. Вдруг у тебя сломан позвоночник.

Я приподнялся на правом локте:

– Чтоб он сдох, этот твой Рыжик! Пристрелите его. Или отправьте на живодерню.

– Подожди, не вставай! Я лучше кого-нибудь приведу.

– Да пошли они все!.. Вместе со своими конями!

– Не вставай, говорю тебе! Что ты делаешь?!!

Я оперся на дерево и медленно выпрямился во весь рост.

– Миша!

– Тебе за меня страшно? – улыбнулся я и тут же сморщился от резкой боли.

– Где болит? – быстро спросила она.

– Вот здесь, – я показал на свой левый бок.

– А спина или шея?

Я повертел головой:

– Вроде бы нормально. Только вот лоб...

– У тебя там ссадина и еще шишка.

– Большая?

– Ничего себе.

Я тихонько вздохнул, проверяя, не станет ли больно, и потом медленно опустился вдоль дерева на землю.

– дypaк ты, – сказала Марина. – Это правда могло быть очень опасно.

– Не опаснее, чем летать с твоего Рыжика.

– Он что, сбросил тебя?

– Нет, я сам с него соскочил. Кстати, ты мне скажи, лошадей едят или нет?

– Не знаю... Я не ем.

– А я теперь, кажется, буду. Интересно, у нас в Москве можно достать жеребятины?

– Перестань. – Она улыбнулась и опять склонилась ко мне. – Не злись. Обошлось ведь, слава богу.

Она снова заправила непослушную прядь за ухо и, встав передо мной на колени, сама поцеловала меня.

– Ого, – сказал я, когда уже все кончилось. – С чего бы это?

– Приз победившему на скачках.

– Ни фига я не победил.

– Как знать. Не всегда нужно приходить первым... Ты сам-то сможешь идти? Или я подсажу тебя на кого-нибудь из них? Хочешь, на мою садись.

– Я лучше на четвереньках поползу!

– Не будешь больше на конях ездить? – усмехнулась она.

– Если захочется вдруг покончить с собой, я лучше прыгну с девятиэтажки. Во-первых, быстрее. А во-вторых, наверняка.

– Я слышала, один мужик свалился с двенадцатого этажа и только сломал ногу.

– Может, его тоже потом кто-нибудь целовал.

– А ты что, специально для этого с коня прыгнул?

– Нет, не специально. Но получилось здорово.

– Ладно, пора идти, а то скоро стемнеет, – сказала она. – Обопрись на меня. Как-нибудь дохромаем.

Всю обратную дорогу обе лошади бок о бок шли сзади нас. Когда мы останавливались, чтобы передохнуть, они клали головы на спину друг другу и смотрели на нас коричневыми глазами. Я видел, как в их зрачках отражались деревья и небо, Маринино лицо и моя разбитая физиономия. Им нравилось смотреть на нас. Когда мы целовались, они одобрительно всхрапывали и трясли гривами.

* * *

Я проснулся от яркого света, который лился мне прямо в лицо. Открыв глаза, я чуть не ослеп. Передо мной что-то искрилось, переливалось и слепило меня такими потоками света, что у меня на глаза навернулись слезы. Прищурившись, как только мог, и закрыв глаза рукой, я разглядел большое зеркало, в котором отражалось солнце. Его лучи падали на срез зеркала, и от этого оно горело всеми цветами радуги, разбрасывая по комнате оранжевые, фиолетовые, синие и зеленые зайчики.

Я некоторое время тупо смотрел на всю эту радость, пока не сообразил, что у меня такого зеркала в доме нет. Есть одно небольшое, но оно в ванной. Я перед ним бреюсь.

Комната тоже, по ходу, была не моя. Я повернул голову и увидел под своим одеялом Марину. Впрочем, одеяло тоже было не мое. Это вообще был чужой дом. Я проснулся в чужом доме.

«Так-так, – подумал я. – Угораздило меня в эту постель забраться. Чего я теперь скажу маленькому Сергею? А его папе? Вот, блин, сымпровизировал... Но какая она красивая!»

Марина лежала, закинув левую руку под голову, и солнечные зайчики дрожали у нее на гpyди и на лице. Странно, но они совсем не мешали ей спать. Очевидно, она привыкла. На окнах даже не было штор.

Я понятия не имел, сколько сейчас времени. Наверное, очень рано. Солнце едва взошло. Комната при свете выглядела совсем иначе. От утренних лучей солнца она как будто светилась. Стены были выкрашены в мягкий сливочный цвет. Даже ковер на полу был бледно-желтый.

Лежа в этой кровати рядом с Мариной, разглядывая ее комнату, куда я раньше никогда не входил, я чувствовал себя очень странно. Как будто мир вокруг сошел со своего места и тихими шагами перебрался на другое. Не так чтобы очень далеко, но, в принципе, на другое.

«А ему-то здесь нельзя ночевать, – злорадно подумал я. – Папочка не велит. Отругает и поставит в угол».

– Мне нравится солнце, – неожиданно заговорила Марина.

Я вздрогнул и повернулся к ней. Фиг ее знает, сколько времени она уже так на меня смотрела. Я, например, не слышал, как она проснулась.

– Что?

– Я люблю солнце, – повторила она. – Специально жду весну каждый год, чтобы оно меня по утрам будило. А сегодня ты на моем месте лежал.

– Я чуть не ослеп.

– Я всегда ложусь на тот край. Каждое утро как праздник.

– Это когда солнце?

– Да. Только в последние годы оно бывает уже не так часто. В детстве было почти каждый день. Даже такое ощущение, что зимой. Теперь как-то намного меньше.

– А я чуть не ослеп сегодня.

– Надо не торопиться открывать глаза.

– Как это? – спросил я.

– Сначала подставляешь лицо свету, чтобы он проник внутрь головы. Лежишь и ждешь, пока веки не станут как бы прозрачными. Потом открываешь узкие щелочки.

Она показала как.

– Потом снова зажмуриваешься изо всех сил, так чтобы искорки побежали, а после этого...

– Открываешь глаза, – договорил я за нее.

– Нет, залезаешь под одеяло, – рассмеялась Марина.

Мы помолчали немного.

– Как-то у нас странно все с тобой получилось, – сказал я.

Улыбка исчезла с ее лица.

– Разве? – она пожала плечами. – По-моему, нормально. Ты же сам все время за мной подглядывал.

– Я? Когда я за тобой подглядывал?

– В коридоре. Каждый раз, когда приезжал со своим Сережей.

– Он не мой.

– А чего ты с ним все время таскаешься? Нянька, что ли?

Я молчал.

– Молчишь? Ну ладно... Давай вставать. Скоро отец вернется. У него ночь любви тоже подошла к концу. Вставай! Чего развалился, как король?

Я уже хотел встать, как вдруг увидел на ковре свои трусы. Не знаю почему, но мне стало неловко. Не то чтобы я раньше перед женщиной гoлым никогда не ходил... Так-то вроде ходил... И в общем, не один раз... Но тут как-то не по себе стало. Типа – встану с гoлым задом, за трусами пойду... Короче, затормозил.

– Ну ты встаешь или нет? – сказала она и ткнула кулаком прямо в бок.

Больно, блин, ткнула.

Я сказал:

– Чего ты так больно бьешь? Меня туда веткой вчера знаешь как садануло?

– Прости, – ответила она. – Я не хотела. Просто время идет. Мне в институт пора. У тебя, наверное, тоже работа. Ты ведь работаешь где-нибудь? Или все время со своим Сережей болтаешься?

– Он не мой.

– Я уже слышала. Так где ты работаешь, если не секрет?

– Секрет.

– дypaк ты. У гoлых мужчин не бывает секретов от гoлых женщин. Ты встаешь? Скоро маленький Мишка проснется.

– Да-да, – говорю. – Уже встаю. Сейчас вот... только...

А сам лежу как Дypaк.

– Что «только»?

– Полежу чуть-чуть...

– Слушай, ты точно больной. Я тебе говорю, вставать надо. Сейчас отец придет.

– Мне нельзя... это... резко вставать... Я должен так чуть-чуть полежать сначала...

– Почему?

– Врач сказал.

– Да? – она посмотрела мне прямо в глаза. – Какой врач?

– Врач?.. Ну... этот...

– Какой?

– Ларинголог.

– Ухоларинголог?

У нее в глазах уже прыгали такие смешные чертики.

– Ну. Именно этот.

– Или горлоларинголог?

Я понял, что она меня расколола.

– Носоларинголог, – сказал я.

– Ты что, меня стесняешься, что ли? – улыбнулась она.

– Да нет. Чего я буду стесняться? Не маленький уже. Просто мне хочется полежать.

И в это время раздался звонок в дверь.

– Доприкалывались, – сказала Марина. – Папа пришел. Теперь мы с тобой точно попались.

– Может, я спрячусь под одеялом? А потом, когда он к себе в комнату уйдет, я потихоньку отсюда выберусь.

– Перестань.

Она откинула одеяло и, ничуть не стесняясь, пошла через всю комнату за халатом. За тем самым, в котором выходила отсюда, когда я с Сережей к ней приезжал. Я смотрел на ее спину как завороженный. По дороге она подхватила с пола мои трусы и, не оборачиваясь, кинула их мне.

– Ты ведь разулся в прихожей. Твои бахилы на самом виду стоят. Думаешь, он дурнее паровоза? Одевайся! Придется все объяснить.

Я сел на кровати.

– И знаешь, – сказала она, поворачиваясь ко мне, все еще гoлая. – Насчет того, что у нас с тобой все получилось странно. Ничего странного. Главное, не бери в голову.

Она накинула халат и быстро застегнула пуговицы.

– Понял? Вот так.

– Думаешь, не брать в голову? – задумчиво сказал я, но дверь за нею уже закрылась.

* * *

Я слышал, как она прошла в прихожую, и потом щелкнул замок. Кто-то заговорил. Должно быть, ее отец. Интересно, что она ему скажет? Я быстро одевался и все время старался услышать, о чем они говорят. Напрягал слух, двигался как можно тише. Все впустую. Ни фига не было слышно. Я понятия не имел, что делать дальше.

Помотавшись бесшумно по комнате, я наконец приткнулся на край незастеленной кровати и стал ждать. Нет, можно было, конечно, выйти. Типа: здрасьте, Илья Семеныч, я тут с вашей дочкой перепихнулся. Но меня как-то ломало. Вроде мужик этот был мне абсолютно до пуговицы, детей с ним не крестить, и все-таки было как-то не совсем удобно. Потом, фиг его знает, начнет орать, руками размахивать.

Короче, я присел пока на кровать. В квартире вообще все затихло.

«Может, лучше было вчера не ездить на этих лошадях кататься? – подумал я. – Покрутились бы по городу, сводили бы в „Макдоналдс“ малыша... Ничего бы и не было... И бок бы так не болел».

Я осторожно пощупал ребра.

«Хрен его знает, а вдруг сломал? Надо еще этому Сереже наврать чего-то. А вдруг Илья Семеныч решит меня спалить? Потеряю, на фиг, работу. Такие бабки на халяву ведь получал! Вот идиот... Тоже мне, подгулял, называется... Девок столько вокруг – нет, надо было к этой, блин, именно в кровать забраться! Ну что там они притихли? Умерли, что ли, все?!!»

Я тихонько поднялся с кровати и на цыпочках подошел к двери. Снаружи не доносилось ни звука. Может, они там знаками разговаривают? Как немые. Вертят, блин, пальцами друг перед другом, а я тут прислушиваюсь, как фиг знает кто. Хоть бы маленький Мишка проснулся, что ли!

Я прижал ухо к двери, но все равно ничего не услышал. Зато увидел, какие книжки она читает. Рядом с дверью висела книжная полка. Все про театр. Станиславский. Немирович. Толстоногов какой-то. Ну и фамилия! Еще увидел за книжками спрятанные фотографии. От Сережи, наверное, убрала. Он в этой комнате довольно часто бывает. Раз не от меня, значит, можно. Я посторонний человек, меня стесняться не надо.

На фотографиях везде была Марина. Какие-то еще девчонки, какие-то мужики. По-моему, одного я узнал. Это был тот кoзeл из ее института, который вчера крутился вокруг студенток во время зачета. Еще узнал одну девчонку с длинной косой. Она вчера стояла с Мариной в одном ряду. Кажется, слева от нее. Больше ничего интересного не было.

Я снова прислушался к тому, что происходило снаружи. Во всей квартире стояла абсолютная тишина. «А может, они ушли? – мелькнуло у меня в голове. – Может, Марина догадалась вывести его из квартиры, чтобы я тихонько выбрался отсюда после них?» Эта мысль показалась мне настолько убедительной, что я решил приоткрыть дверь и выглянуть из комнаты.

В коридоре никого не было. Может, они сидели на кухне?

Я повертел головой, стараясь заглянуть за угол, откуда падал свет, но в то же время пытался не упустить из виду соседнюю дверь. Кто его знает, вдруг они резко выйдут оттуда, а я тут стою с вытянутой шеей посреди их квартиры, как фашистский шпион. Такой маленький домашний Штирлиц. Типа, свой домовой. «У вас баpaбашки в доме не водятся? А Штирлиц? Он славный и почти ручной. Любит ласку, но немного балует. Его можно часто встретить в постели молодых дeвyшек. Отзывается на „кис-кис“, „вот, возьми себе немножко денег“ и на русское имя Миша».

В квартире по-прежнему стояла полная тишина. На всякий случай я решил вернуться назад в комнату. В руках у меня все еще были Маринины фотографии.

«Надо же, какое иногда у нее бывает интересное лицо, – подумал я, опуская взгляд на один из снимков. – Вот здесь такие же большие глаза, как вчера. Когда спрыгнула с лошади. Она, наверное, подумала, что я там совсем убился. Перепугалась».

И тут вдруг я вспомнил, что там в лесу, лежа на земле среди переступавших вокруг меня лошадиных ног, среди всего этого замерзшего мусора, ужасной боли, стpaxa и сердцебиения, я неизвестно почему проболтался насчет Сережи. В том плане, что я про него наврал. Но главное было даже не то, что я проболтался. Мало ли что – может, я думал, что мне конец, может, я думал, что жить-то осталось всего минут десять, – нет, дело было не во мне. Дело было в Марине. Что она там сказала?

– Я знаю.

«Ни фига себе, – подумал я. – То есть как это – „я знаю“? Чего она знает? Откуда?»

Эта мысль поразила меня до такой степени, что мне даже пришлось опереться спиной на дверь. Не в том смысле, что я хотел там забаррикадироваться, спрятаться и чтобы никто не входил, а в том смысле, что меня вчера сбросила лошадь и, может, даже ребра сломались, а мне тут в голову приходят такие вещи. Да еще с этой Мариной на кухне (или где там она?) происходит черт знает что.

«Откуда она может знать? Кто ей сказал? Может, она имела в виду, что знает насчет того, что он вчера заболел? Вернее, наоборот, не заболел, а это я ей насвистел, что ему резко вдруг стало плохо. Может, она это имела в виду? Или она все-таки догадалась, что он ее „лечит“ насчет своего пролетарского происхождения? Неужели она знает насчет его папы? Что там она спрашивала меня о моей работе? С кем-то меня сравнила... Никак не могу вспомнить, с кем...»

У меня вообще появилось такое странное чувство, как будто я здесь оказался не совсем случайно. Точно такое же, как после разговора об итальянском катере. Как будто вокруг меня что-то происходит, и я даже принимаю в этом участие, но вот что происходит и что, собственно, я тут делаю – это оставалось загадкой.

– Не бери в голову.

Так она, кажется, мне сказала. Интересный, вообще, подход к любви. А как же тогда Сережа?

В этот момент дверь в комнату резко открылась и треснула меня по спине. Я зашипел от боли.

– Прости, – сказала Марина, отбирая у меня фотографии. – Я не думала, что ты так близко будешь стоять.

Я молча следил за тем, как она снова прячет их за книжки.

– Пойдем завтpaкать, – обернулась она. – А то твой омлет остынет. Ты чай с сахаром пьешь или без?

Я не знал, что ей сказать на это.

* * *

После разговора с Ильей Семеновичем пришлось ехать к Сереже. Бывают такие дни. Начинаются паршиво, а продолжаются еще хуже. Совершенству нет пределов. Причем – в оба конца. Это касалось, кстати, и самого Ильи Семеновича. Я даже не предполагал, что такое бывает. Читал, может быть, в старых книжках или по телику видел, но думал всегда, что это литература из школьной программы. Иудушка Головлев – «прореха на человечестве». Так, кажется, нас учили? Или это был какой-то другой приколист? Плюшкин? Короче, все они – пацаны из одной комaнды. А капитаном у них Илья Семенович. Флагман и рулевой. Загрузил меня по полной программе.

И вот я поехал от него прямо к Сереже. А куда мне деваться? Бабки-то получаю. Надо было отчитаться, как покатались на лошадях.

Классно покатались.

Но бок все еще болел. Даже скорость переключать было больно. Может, все-таки лучше к врачу?

– А что у тебя с лицом? – сказал Сережа, выключив свой компьютер. – Впрочем, неважно. Пойдем со мной. Отец, наверное, еще дома.

Хорошо, что он не спросил про Марину. Фиг его знает, что бы я мог ответить. Настроение было паршивое. Я даже придумать ничего не успел.

– Что с вашим лицом? – спросил Павел Петрович, как только мы вошли к нему в кабинет.

– Он упал с лошади, – сказал Сережа.

Догадливый, блин. Шерлок Холмс. А я тогда кто?

Во всяком случае, не доктор Ватсон.

– С лошади? Может, вам надо к врачу?

– Ни к какому врачу ему не надо. Мы пришли поговорить с тобой.

Интересно, что он имел в виду под этим «мы»?

– Хорошо, я вас слушаю.

Павел Петрович немного напрягся. Его, видимо, тоже прикололо Сережино «мы».

– Сколько ты платишь Михаилу за то, чтобы он за мной шпионил?

Немая сцена. В прямом смысле. Стоим и смотрим друг на друга.

Молчание ягнят, часть вторая.

– Две тысячи долларов, – наконец оживает Павел Петрович. – Но кто сказал, что он должен... шпионить?

– Я.

У Сережи голос немного срывается. Подросток еще. Пoлoвoе созревание, все дела. Пубертатный период.

– Мне кажется, Сергeй, ты несколько драматизируешь ситуацию...

– Перестань говорить свои Дypaцкие слова! Ты все время говоришь слова, которые совсем не к месту. Сейчас не надо так говорить!

Тут я понял, что Сергeй мой завелся. Или уже был заведен к тому времени, как я пришел. Может, у них вчера что-нибудь произошло? На этом их совещании.

Слава богу, что он еще не знал про мои подвиги.

– Я говорю вполне нормально. Но если тебе не нравится мой тон, можешь говорить сам. Я тебя слушаю.

И тут этот Сережа поворачивается ко мне:

– Скажи ему, что ты от него уходишь.

Молчание слонят. Ягнята не актуальны.

– Что?

– Скажи ему, что ты увольняешься.

– Увольняюсь?!!

– Сергeй, послушай... – попытался вмешаться Павел Петрович.

– Не перебивай!

Он почти орал уже. Этот подросток.

– Скажи ему!

Мы снова молчим. Смотрим друг на друга. Теперь уже молчание слонов. Настоящих, больших, пыльных. Замешательство.

А у меня еще совесть. Марина рядом со мной, под одним одеялом. Облом.

– Скажи ему!

– Хорошо. – У меня голос немного хриплый, пришлось откашляться. – Павел Петрович, я увольняюсь...

Павел Петрович вздыхает, как бегемот, и садится. Мне бы тоже куда-нибудь сесть, но стульчиков рядом нету. Впрочем, теперь все равно. Чего тут рассиживаться?

– Отлично, – радостным голосом говорит этот Сережа. – А раз ты свободен, то теперь я хочу тебя нанять.

Вот сейчас мне бы стульчик.

– Он платил тебе две тысячи – я буду платить две с половиной. Ты согласен?

Я поворачиваюсь к Павлу Петровичу. Кто тут из них рулит, в конце концов?

– Подожди, Сергeй, – говорит он. – Что за цирк? Чем ты ему будешь платить?

– Долларами. Мама оставила мне сто тысяч. Ты ведь их не потратил? Она доверяет тебе.

– Она просила вложить их в твое образование...

– Вот мы и вложим. Михаил – великолепный учитель. Педагог с большой буквы.

– Послушай, Сережа...

– Хватит! – он вдруг по-настоящему закричал. – Хватит, папа! Я не могу больше это терпеть! Не могу! Ты понимаешь? Я устал! Устал от всего, что ты делаешь!

Павел Петрович молча смотрит ему в лицо. Только глаза потемнели.

– На этой планете живет шесть миллиардов человек. – Сережа продолжает каким-то странным захлебывающимся голосом. – Шесть миллиардов человек, которым нет до меня никакого дела. Пять миллиардов девятьсот девяносто девять тысяч и еще сколько-то там людей! И еще есть ты. Один-единственный мой отец. У меня никого больше нет. Мама из своей Швейцарии даже не пишет. Может, она умерла там давно. Или новых детей нарожала. Но у меня есть ты. У меня есть отец. И я хочу любить своего отца. Понимаешь? Я имею на это право. Я хочу любить своего отца! Почему ты мне все время мешаешь?

– Но, послушай, Сережа... Я ведь тоже хочу...

– Ничего ты не хочешь! Ты просто не понимаешь, что значит «сын». Нельзя бесконечно нанимать людей, чтобы они за мной следили! Неужели ты меня так ненавидишь? Из всех этих шести миллиардов ты выбрал меня, чтобы возненавидеть? Одного-единственного меня?

– Подожди, Сергeй...

– Да перестань! Ты даже сейчас меня не слышишь!

– Я слышу тебя. Я очень хорошо тебя слышу.

– Да?

Он вдруг остановился. Как санки, которые скатились наконец с огромной горы.

– Тогда отпусти Михаила. Пусть он работает на меня.

Павел Петрович посмотрел в мою сторону:

– Может, нам у него надо спросить?

Сережа повернулся ко мне. Глаза у него блестели.

Теперь они оба ждали, что скажу я.

– Да мне как-то... Я не знаю...

Вот попал!

– Ты согласен? – Сережа не отводил от меня глаз.

– Ну, в общем... да. А почему нет?

Он кивнул и посмотрел на отца. Тот раскладывал на столе какие-то бумаги. Теперь была его очередь что-нибудь сказать. Важный момент. Ежу понятно. Они, наверное, не часто так разговаривали.

– Может, вам все-таки сходить к врачу, Михаил? Как вы думаете? У вас ничего серьезного?

* * *

– Ну как? – спросил меня Сережа, когда мы вернулись к нему в комнату.

– Круто, – ответил я. – Только предупреждать надо. Я ведь не знал, что ты задумал.

– Да я не об этом. Я насчет Марины. Не сердилась она?

– Марина?

– Ну да, Марина. Кто же еще? Ты ездил с ней вчера?

Мне нужно было немного времени. Он снова застал меня врасплох. Поспеть за этим подростком было непросто.

– Ну так-то, вообще-то, ездили... Катались на лошадях...

– Отлично. Она не злилась?

– Из-за чего?

– Слушай, ты тормозишь. Из-за меня. Из-за того, что я не поехал. Что с тобой? Ты ночью нормально спал?

– Я? Вроде нормально... А что?

– Ничего. Просто ты странный какой-то. Головой, что ли, ударился?

– Ну да. Думал, что вообще наcмepть убьюсь.

– Ладно. Как там Марина?

– Она не злилась. Только вначале немного... Но я потом объяснил.

– И что она?

– Нормально. Вроде бы успокоилась.

– Спрашивала про меня?

– Что?

– Как что? Почему не поехал, какие дела.

– Да нет вроде бы...

– Не спрашивала? А что говорила?

– Да ничего такого не говорила... Показывала, как на лошадях надо ездить.

– Да? – Он немного нахмурился. – А в чем была одета?

– Одета? В таком белом свитере... в джинсах и в куртке.

– Классно. Видел, как она катается?

– Видел.

– Я люблю смотреть, когда она ездит на лошадях.

– Понятно.

– У нее такое лицо... Знаешь... Как у Одри Хепберн.

– У кого?

Он махнул рукой:

– Это актриса такая. Американская. Давно умерла.

– А-а. Я не знал.

– Неважно. Ты мне скажи, почему тебя ночью не было дома?

Не нравились мне его переходы. Нельзя так резко тему менять.

– Дома? Да я вроде бы... был.

– Не ври. Я тебе звонил восемь раз. Никто к телефону не подошел.

– Я... я... к травматологу ездил.

– Так поздно? Я тебе последний раз в два часа ночи звонил.

– Они круглые сутки работают.

– Правда?

«А я-то откуда знаю?» – мелькнуло у меня в голове.

– Конечно, – это я сказал вслух. – Позвони в любую больницу. Там тебе скажут.

– Я звонил.

– Ну и что?

– Они работают до десяти вечера.

– Ты в какую больницу звонил? Откуда ты знаешь, в какую травматологию я поехал?.. Подожди... А на фига ты вообще в больницу звонил?

Сережа ответил не сразу:

– Ты знаешь, иногда так плохо становится. Как будто предчувствие... Как будто кто-то умрет... Я вчера почему-то вдруг испугался. Даже у компьютера сидеть не мог. Звонил тебе, звонил, а у тебя никто не отвечает. Чуть телефон об стенку не треснул. И главное – Марине позвонить нельзя. Там этот Илья Семенович... Как разведчик... – Он внимательно посмотрел мне в глаза. – Ты ведь мне не врешь? Вчера ничего не случилось?

Я преданно смотрел ему в лицо. Только моргнул два раза.

– Я тебе не вру. Вчера ничего не случилось. Правда...

– Что?

По его лицу пробежала волна стpaxa. Настоящая волна. Он в самом деле вчера испугался.

– Марина все знает.

– Как?!!

Он был ошеломлен. Вот этого он не ожидал точно.

– Что она знает?

– Все.

– Вообще все?

– Абсолютно.

– Перестань. Откуда она...

И тут я ему рассказал все то, что считал нужным.

Во-первых, про Марину. Во-вторых, про Илью Семеновича. Я рассказал ему о том, что они оба давно знают, кто он на самом деле. И о том, что им известно о его папе. Вернее, о его деньгах. Так что понтоваться насчет бедного родственника из Калуги больше не имеет смысла. Они просто прикидываются, когда он им парит мозги насчет однокомнатной квартиры, насчет папы в чужой семье и насчет мамы из техникума.

– Но откуда?..

– Где-то ты прокололся. Дерьмовый из тебя Штирлиц. Не рассчитал. Помнишь, какой у него был в Швейцарии знак провала? Горшок с цветами на подоконнике. Можешь его выставлять. Ты под колпаком у Мюллера.

Но всей правды он, разумеется, от меня не услышал. У него бы пиджак загнулся от всей правды.

Потому что у меня лично он загнулся.

Не надо было этому юноше знать, что Илья Семенович устроил на него охоту, и что в этой охоте Марина играет роль приманки, а я должен загонять на нее дичь, и что папа Илья собирает целое досье на модных женихов, и что несчастный Сережа в этом досье давным-давно стоял под первым номером – фамилия-то в Москве известная. Папа Илья хотел от Сережи внуков. Он хотел марша Мендельсона и Павла Петровича рядом с невестой.

«А ну-ка, сват, давай еще по одной!» – вспомнил я его отвратительный голос.

А я не хотел потерять работу. Илья Семенович это понял и решил, что я буду ему помогать. И я знал, что буду. Если не хочу, чтобы кое-кто узнал о том, где я провел ночь.

– И что мне теперь делать?

Голос у Сережи стал вдруг растерянный, как будто он догадался о подлинных планах Ильи Семеновича.

– Да ты не бойся. Все будет по-старому. Собирайся, поедем в Кузьминки. Они тебя ждут.

Лето

Сергeй

1 июня 1998 года

День защиты детей. Отец сказал, что скоро поедем в Италию. Жениться. Выпускные экзамены буду сдавать досрочно. Жену зовут Паола. Такое итальянское имя. Мою жену будут звать Паола. А не Марина. Отцу плевать на День защиты детей. Он крутой. Как сказал, так и будет. А я его сын. Но не такой крутой. Как ему кажется.

Подождем.

4 июня 1998 года

Не поеду. Завтра скажу ему, что не поеду. Пусть сам женится. Мама ему давно разрешила.

5 июня 1998 года

Завтра скажу.

7 июня 1998 года

Скажу завтра.

8 июня 1998 года

Воробьев говорит, что можно взять с собой Марину. Сволочь он, но идея хорошая. Скажет отцу, что это его дeвyшка. Все равно теперь я за него плачу. Поедем втроем в Италию на мамины деньги. Там хватит.

А папа пусть целуется со своей Паолой. По фамилии Пануччи. Пануччи – дерьма три кучи.

11 июня 1998 года

Получил письмо от мамы. Первое за три года. Видимо, не любит писать. Просит, чтобы я не показывал его отцу. Так и так бы не показал. Странная она какая-то. Пишет, что я дeбил. И что я занимаюсь дeбильными вещами. Может, и так. Но мне от них бывает прикольно. Еще говорит – если не хочешь жениться, то не женись.

12 июня 1998 года

Завтра летим во Флоренцию. Воробьев с Мариной приедут туда поездом. Женитьба Фигаро. Ненавижу оперу.

Какой Дypaк заказал билеты на 13-е число?

12 июня 1998 года (поздно ночью)

Читаю старый дневник. Неужели это был я? Уайльд говорил, что в дорогу надо обязательно брать с собой что-нибудь интересное почитать. Поэтому он брал свои дневники.

Вот мой (я хуже, что ли?):

14 марта 1995 года 16 часов 05 минут (время московское)

Сегодня проснулся оттого, что за стеной играли на фортепиано. Там живет старушка, которая дает уроки. Играли дерьмово, но мне понравилось. Решил научиться. Завтра начну. Теннисом заниматься больше не буду.

15 марта 1995 года

И плаванием заниматься не буду. Надоело. Все равно пацаны ходят только для того, чтобы за девчонками подглядывать. В женской душевой есть специальная дырка.

Ходил к старухе насчет фортепиано. Согласилась. Деньги, сказала, – вперед. Она раньше была директором музыкальной школы. Потом то ли выгнали, то ли сама ушла. Рок-н-ролл играть не умеет. В квартире воняет дерьмом. Книжек много.

Посмотрим.

17 марта 1995 года

Как меня все достали. В школе одни дeбилы. Что учителя, что однокласснички. Гидроцефалы. Фpaкийские племена. Буйный расцвет дeбилизма. Семенов лезет со своей дружбой. Может, попросить, чтобы меня перевели в обычную школу?

18 марта 1995 года

Отец не дает денег на музыкальную старуху. Говорит, что я ничего не довожу до конца. Жмот несчастный. Говорит, что тренер по теннису стоил ему целое состояние. А может, я будущий Рихтер? Старухе надо-то на гречневую крупу. Жмот. Но он говорит – дело принципа. Сначала надо разобраться в себе.

Было бы в чем разбираться.

А ты сам в себе разобрался? – хотел я его спросить.

Но не спросил. Побоялся, наверное.

19 марта 1995 года

Опять не дали уснуть всю ночь. Ругались. Сначала у себя в спальне, потом в столовой. Мама кричала как cyмacшедшая. Может, они думают, что я глухой?

20 марта 1995 года

Старуха дала какой-то древний черно-белый фильм. Сказала, что я должен посмотреть. Без денег учить отказывается.

В школе полный мpaк.

Да будет свет, сказал монтер

И яйца фосфором натер.

Яйца, разумеется, были куриные. Тихо лежали в углу и светились во мpaке системы просвещения.

Учителей надо разгонять палкой. Пусть работают на огородах. Достали.

23 марта 1995 года

Интересно, сколько стоит хороший автомат? Мне бы в нашей школе он пригодился. Ненавижу девчонок. Тупые дуры. Распустят волосы и сидят. Каким надо быть Дypaком, чтобы в них влюбиться? Воображают фиг знает что.

Дома тоже автомат бы не помешал. Опять орали всю ночь. Они что, плохо слышат друг друга?

24 марта 1995 года

В школу приходил тренер по теннису. Сказал, что я, конечно, могу не ходить, но денег он не вернет. Koзeл. Я спросил, не научит ли он меня играть на пианино.

Берешь автомат и стреляешь ему в лоб. Одиночным выстрелом.

25 марта 1995 года

Антон Стрельников сказал, что влюбился в новую училку по истории. Лучше бы он крысиного яду наелся. Такая же тупая, как все.

Переводишь автомат на стрельбу очередями и начинаешь их всех поливать. Привет вам от Папы Карло.

25 марта (вечер)

Прикол. Снова приходил Семенов. Уговорил меня выйти во двор. Предложил закурить, но я отказался. Сказал, что теннисом занимаюсь. Он начал спрашивать, где и когда. Я сказал, что ему денег не хватит. Тогда он уронил свою сигарету, а я взял и поднял. Он подошел очень близко и поцеловал меня в щеку. Я не знал, что мне делать. Постоял, а потом треснул его по морде. Он упал и заплакал. Я сказал, что я его убью. У меня есть автомат. Не знаю, почему так сказал. Просто сказал, и все. Достал он меня. Тогда он сказал, чтобы я не пересаживался от него в школе. Сидел с ним, как раньше, за одной партой. А он мне за это денег даст. Я спросил его – сколько, и он сказал пятьдесят. У него откуда-то взялись пятьдесят баксов. И я сказал – покажи. У него правда были пятьдесят баксов. Я их взял и снова треснул его по морде. У него пошла кровь, и он сказал, что я все равно теперь с ним сидеть буду. Я врезал ему еще раз.

26 марта 1995 года

Старуха взяла деньги Семенова и сказала, что ее зовут Октябрина Михайловна. Ну и имечко. В квартире воняет кошачьим дерьмом. Как она это терпит? Спросила – посмотрел ли я ее фильм.

А я даже не помню, куда засунул кассету. Не дай бог, мама ее куда-нибудь зашвырнула. Она вчера много всего об стенку расколошматила. Может быть, ей купить автомат?

28 марта 1995 года

Достали меня все. И этот дневник меня тоже достал. А не пойдешь ли ты в жoпу, дневник? А?

30 марта 1995 года

Нашел кассету Октябрины Михайловны. Валялась под креслом у меня в комнате. Вроде бы целая. Неужели придется ее смотреть?

1 апреля 1995 года

Сказал родителям, что меня выгоняют из школы. Они позабыли, что не разговаривают друг с другом почти неделю, и тут же начали между собой орать. Потом, когда успокоились, папа спросил – за что. Я сказал – за гомоceкcуализм. Он повернулся и врезал мне в ухо. Изо всех сил. Наверное, на маму так разозлился. Она опять закричала, а я сказал – Дypaки, сегодня первое апреля, ха-ха-ха.

2 апреля 1995 года

Водил на улицу котов Октябрины Михайловны. Ей самой трудно. Они рвутся в разные стороны как cyмacшедшие. Мяукают, кошек зовут. Я думал – у них это только в марте бывает. Пять cyмacшедших котов на поводочках – и я. Соседние пацаны во дворе ржали как лошади.

Ухо еще болит.

Октябрина Михайловна опять спросила про фильм. Его наверняка снимали в эпоху немого кино. Все-таки придется смотреть. Жалко ее обманывать.

3 апреля 1995 года (почти ночь)

Пацаны во дворе помогли мне поймать котов. Я запутался в поводках, упал, и они разбежались. Один залез на дерево. Двое сидели на гараже и орали. Остальные носились по всему двору. Пацаны спросили меня – чьи это кошки, а потом помогли их поймать. Они сказали, что Октябрина Михайловна классная старуха. Она раньше давала им деньги, чтобы они не охотились на бродячих котов. А потом просто давала им деньги. Даже когда они перестали охотиться. На мороженое – вообще на всякую ерунду. Когда еще спускалась во двор. Но теперь давно уже не выходит. Пацаны спросили – как она там, и я ответил, что все нормально. Только в квартире немного воняет. И тогда они мне сказали, что если хочу, то я могу поиграть с ними в баскетбол.

Вечером в комнату приходил отец. Сидел, молчал. Потом спросил про уроки. Они опять с мамой не разговаривают.

Может, он хотел извиниться?

4 апреля 1995 года

Вот это да! Просто нет слов. Я кассету наконец посмотрел. Называется «Римские каникулы». Надо переписать себе обязательно.

5 апреля 1995 года

Октябрина Михайловна говорит, что актрису зовут Одри Хепберн. Она была знаменитой лет сорок назад. Я не понимаю – почему она вообще перестала быть знаменитой. Никогда не видел таких... даже не знаю, как назвать... женщин? Нет, женщин таких не бывает. У нас в классе учатся женщины.

Одри Хепберн – красивое имя. Она совсем другая. Не такая, как у нас в классе. Я не понимаю, в чем дело.

6 апреля 1995 года

Снова смотрел «Каникулы». Невероятно. Откуда она взялась? Таких не бывает.

Сегодня играл с пацанами во дворе в баскетбол. Высокий Андрей толкнул меня, и я свалился в большую лужу. Он подошел, извинился и помог мне встать. А потом сказал, что не хотел бить меня два года назад, когда все пацаны собрались, чтобы поймать меня возле подъезда. Они хотели сломать мой велосипед. Отец привез из Арабских Эмиратов. Андрей сказал, что не хотел бить. Просто все решили, а он подчинился. Я ему сказал, что не помню об этом.

Мне тогда зашивали бровь. Бровь и еще на локте два шрама.

А завтра идем играть против пацанов из другого двора. С нашими я уже со всеми здороваюсь за руку.

Отец приходил. Сказал, что я сам виноват в том, что случилось первого апреля. Не надо было так по-Дypaцки шутить. Я сказал ему – да, конечно.

7 апреля 1995 года

Мама говорит, что я достал ее со своим черно-белым фильмом. Она не помнит Одри Хепберн. Она мне сказала – ты что, думаешь, я такая старая? Смотрел «Римские каникулы» в седьмой раз. Папа сказал, что он видел еще один фильм с Одри – «Завтpaк у Тиффани». Потом посмотрел на меня и добавил, чтобы я не забивал себе голову ерундой.

А я забиваю. Смотрю на нее. Иногда останавливаю пленку и просто смотрю.

Откуда она взялась? Почему за сорок лет больше таких не было?

Одри.

9 апреля 1995 года

Октябрина Михайловна показала мне песню «Moon River». Из фильма «Завтpaк у Тиффани». Кассеты у нее нет. Когда пела – несколько раз останавливалась. Отворачивалась к окну. Я тоже туда смотрел. Ничего там такого не было, за окном. Потом сказала, что они ровесницы. Она и Одри. Я чуть не свалился со стула. 1929 год. Лучше бы она этого не говорила. Еще сказала, что Одри Хепберн умерла два года назад в Швейцарии. В возрасте шестидесяти трех лет.

Какая-то ерунда. Ей не может быть шестьдесят три года. Никому не может быть столько лет.

А Октябрина Михайловна сказала: «Значит, мне тоже пора. Все кончилось. Больше ничего не будет».

Потом мы сидели молча, и я не знал, как оттуда уйти.

12 апреля 1995 года

Я рассказал Октябрине Михайловне про Семенова. Не про то, конечно, откуда у меня взялись для нее деньги, а так – вообще. В принципе про Семенова. Она дала мне книжку Оскара Уайльда. Про какой-то портрет. Завтра почитаю.

Через две недели у меня день рождения. Думаю позвать пацанов из двора. Интересно, что скажет папа?

Он приходил сегодня ночью. Я уже спал. Вошел и включил свет. Потом сказал: «Не прикидывайся. Я знаю, что ты не спишь».

Я посмотрел на часы – было двадцать минут четвертого. Еле глаза открыл. А он говорит: «Вот видишь». И я подумал – а что это, интересно, я должен «вот видеть»?

Он сел к моему компьютеру и стал пить свое виски. Прямо из горлышка. Минут десять, наверное, так сидели. Он – у компьютера, я – на своей кровати. Я подумал – может, штаны надеть. А он говорит – с кем я хочу остаться, если они с мамой будут жить по отдельности? Я говорю – ни с кем, я хочу спать. А он говорит – у тебя могла быть совсем другая мама. Ее должны были звать Наташа. А я говорю – у меня маму зовут Лена. А он говорит – шлюха она. А я ему говорю – мою маму зовут Лена. Он посмотрел на меня и говорит – а ты уроки приготовил на завтра?

15 апреля 1995 года

Вчера всей толпой ходили драться в соседний двор. Те проиграли нам в баскетбол и не хотят отдавать деньги. Уговор был на двадцать баксов. Наши дней пять собирали свою двадцатку. Трясли по всему району шпану. Тех, у кого есть бабки. Раньше бы и меня трясли. Короче, высокий Андрей сказал – надо наказывать. Мне сломали ползуба. Теперь придется вставлять. Все заглядывали мне в рот и хлопали по плечу. Андрей сказал – с боевым крещением.

В школе все по-прежнему. Полный отстой. Антон Стрельников влюбился в другую училку. Алгебра на этот раз. Придурок. Про Одри Хепберн он даже не слышал. Хотел сперва дать ему фильм, но потом передумал. Пусть тащится от своих теток.

16 апреля 1995 года

Семенов пришел в школу весь в синяках. У меня тоже верхняя губа еще не прошла. Опухла и висит, как большая слива. Нормально смотримся за одной партой. Антон говорит, что Семенова папаша отделал. Примерно догадываюсь, за что. Но Антон говорит, что он его постоянно колотит. С детского сада еще. Они вместе в один детский садик ходили. Говорит, что папаша бил Семенова прямо при воспитателях. Даже милиция приезжала. Но он откупился. Раздал бабки ментам и утащил маленького Семенова за воротник в машину. Там, говорит Антон, еще ему добавил. А Семенов оттуда визжал как поросенок. «Нам тогда было лет шесть, – сказал Антон. – Мы стояли вокруг машины и старались заглянуть внутрь. Окна-то высоко. Слышно только, как он визжит, и посмотреть охота. А воспитательницы все ушли. Семеновский папаша им тоже тогда денег дал. Да и холодно было. Почти Новый год. Чего им на улице делать? Ну да – на следующий день подарки давали – елка там, Дед Мороз».

17 апреля 1995 года

Дома больше никто не орет. Они вообще не разговаривают друг с другом. Даже через меня. Мама два раза не ночевала дома. Папа смотрел телевизор, а потом пел. Закрывался в ванной комнате и пел какие-то странные песни. В два часа ночи. Интересно, что подумали соседи?

Октябрина Михайловна говорит, что у детей проблемы с родителями оттого, что дети не успевают застать своих родителей в нормальном возрасте. Пока те еще не стали такими, как сейчас. В этом заключается драма. Так говорит Октябрина Михайловна. А раньше они были нормальные.

Она говорит, что помнит, как мой папа появился в нашем доме: «Он был такой худой, веселый. И сразу видно, что из провинции».

Оказывается, у мамы уже был тогда парень, почти жених. Октябрина Михайловна не помнит его имени.

Сегодня специально ходил по улицам и смотрел, сколько женщин походит на Одри Хепберн.

Нисколько.

Промочил ноги и потерял ключи. Жалко брелок. Если свистишь, он отзывается. Посвистел во дворе немного – бесполезно. Где-то в другом месте, видимо, уронил.

18 апреля 1995 года

Октябрина Михайловна вспомнила, как папа (только он тогда был еще не папа, а просто неизвестно кто) однажды пришел на день рождения к маме в костюме клоуна. Шел в нем прямо по улице, а потом показывал фокусы. В подъезде и во дворе. Все соседи вышли из своих квартир. Она говорит – было ужасно весело. Все смеялись и хлопали.

Дочитал книжку Оскара Уайльда. Круто. Может, позвать Семенова на день рождения?

Ходил свистеть на соседнюю улицу. Губа почти не болит, но из-за сломанного зуба свистеть как-то не так. Брелок не нашелся. Вместо него появились те придурки, с которыми мы дрались на прошлой неделе.

Еле убежал.

19 апреля 1995 года

Сегодня приходил милиционер. Оказывается, высокий Андрей сломал одному из тех придурков ключицу. Теперь его родители подали в суд. Я видел, как Андрей тогда схватил обрезок трубы, но милиционеру ничего не сказал. Я там, говорю, вообще не был. А он смотрит на мое разбитое лицо и говорит – не был? Я говорю – нет.

Во дворе мне сказали – ты нормальный.

Я не предатель.

Вчера приснилось, что это меня затащил в машину отец. Бьет изо всех сил, а я не могу от него увернуться. Только голову закрываю. Руки маленькие – никак от него не закрыться. Он такой большой, а у меня пальто неудобное. С воротником. И руки в нем плохо поднимаются. Я уже забыл о нем, а теперь вдруг во сне увидел. Бабушка подарила, когда мне было пять лет. А в окно машины заглядывает Антон Стрельников. Но почему-то большой. И целуется с учительницей алгебры.

Потом приснилась Одри.

20 апреля 1995 года

Я умею играть «Moon River» на пианино. Одним пальцем. Октябрина Михайловна смеется надо мной и говорит, что остальные девять мне не нужны. Со мной и так все ясно.

Посмотрим.

Папа сказал, что костюм клоуна ему одолжил один приятель из циркового училища. Он говорит, что у него не было денег на нормальный подарок тогда: «Какие подарки? Вообще не было денег. Пришлось корчить из себя Дypaка. Чуть от стыда не умер. А ты откуда узнал?»

Я говорю – от Октябрины Михайловны. А он говорит – ты где для нее деньги нашел? Я говорю – секрет фирмы.

Мама опять не ночевала дома.

21 апреля 1995 года

Семенов сказал, что знает настоящее имя Одри. А я ему говорю – я думал, что Одри – настоящее. А он говорит – ни фига. Ее звали Эдда Кэтлин-ван-Хеемстра Хепберн-Рустон. Я ему говорю – напиши. Он написал. Я говорю – а ты-то откуда знаешь? Он говорит – я в детстве любил прикольные имена запоминать. Первого монгольского космонавта звали Жугдэрдемидийн Гуррагча. Я говорю – врешь. А второго? Он говорит – второго не было. Можешь проверить. А первого звали Гуррагча. Сам посмотри в Интернете. Там и про Одри Хепберн до фига всего есть. Я говорю – например? Он говорит – ну, она дочь голландской баронессы и английского банкира. Снималась в Голливуде в пятидесятых годах. А до этого – в Англии. Я говорю – а ты зачем про нее смотрел?

Он молчит и ничего мне не отвечает. Я ему снова говорю. И он тогда пальцем показывает на мою тетрадь. Там четыре раза на одной странице написано: «Одри Хепберн».

24 апреля 1995 года

Снова рассказал Октябрине Михайловне про Семенова. Она сказала – все дело в том, что мы все в итоге должны умереть. Это и есть самое главное. Мы умрем. А если это понял, то уже неважно – гoлyбой твой друг или не гoлyбой. Просто его становится жалко. Независимо от цвета. И себя жалко. И родителей. Вообще всех. А все остальное – неважно. Утрясется само собой. Главное, что пока живы. Она говорит, а сама на меня смотрит и потом спрашивает – ты понял? Я говорю – понял. Только Семенов мне как бы не друг. А она говорит – это тоже неважно. Вы оба умрете. Я думаю – спасибо, конечно. Но так-то она права. Она говорит – потрогай свою коленку. Я потрогал. Она говорит – что чувствуешь? Я говорю – коленка. Она говорит – там кость. У тебя внутри твой скелет. Настоящий скелет, понимаешь? Как в ваших Дypaцких фильмах. Как на кладбище. Он твой. Это твой личный скелет. Когда-нибудь он обнажится. Никто не может этого изменить. Надо жалеть друг друга, пока он внутри. Ты понимаешь? Я говорю – чего непонятного? Скелет внутри, значит, все нормально. Она улыбается и говорит – молодец. А вообще умирать не страшно. Как будто вернулся домой. Как в детстве. Ты в детстве любил куда-нибудь ездить? Я говорю – к бабушке. Она в деревне живет. Она говорит – ну вот, значит, как к бабушке. Ты не бойся. Я говорю – я не боюсь. Она говорит – умирать не страшно.

2 мая 1995 года

Высокого Андрея арестовали. Не за ключицу. За нее, видимо, будет отдельный срок. Все получилось из-за Семенова. Семенов у меня на дне рожденья без конца рассказывал всякую чепуху про черных рэперов и хип-хоп. А пацаны из двора слушали его с раскрытыми ртами. Папа мне даже потом сказал – он что, из музыкальной тусовки? Я объяснил ему насчет Интернета. Но пацаны про Интернет не в курсе. Только в общих чертах. Они не знали, что Семенов меня заранее спросил – кто будет на дне рожденья. Высокий Андрей мне на кухне сказал – классный парень. Он что, типа, из Америки приехал? А я говорю – просто читает много. Интересуется. Короче, они ушли вместе с Андреем и потом, видимо, где-то напились. Я не знаю, как у них там все получилось, но к утру джип семеновского папаши сгорел в гараже. Плюс еще две машины какого-то депутата. Он их от проверки там прятал. В Думе теперь шерстят за лишние тачки. Папаша бил Семенова ножкой от стула. Сломал ему несколько ребер и кисть левой руки. Наверное, Семенов этой рукой закрывался. Но от милиции откупил. Арестовали одного Андрея. Пацаны во дворе ходят груженые. В баскетбол перестали играть. Со мной не разговаривают.

11 мая 1995 года

Приходила мама. Сказала – можно поговорить? Я сказал – можно. Она говорит – ты какой-то странный в последнее время. У тебя все в порядке? Я говорю – это я странный? Она говорит – не хами. И смотрит на меня. Так, наверное, минут пять молчали. А потом говорит – я, может, уеду скоро. Я говорю – а. Она говорит – может, завтра. Я снова говорю – а. Она говорит – я не могу тебя взять с собой, ты ведь понимаешь? Я говорю – понятно. А она говорит – чего ты заладил со своим «понятно»? А я говорю – я не заладил, я только один раз сказал. Сказал и сам смотрю на нее. А она на меня смотрит. И потом заплакала. Я говорю – а куда? Она говорит – в Швейцарию. Я говорю – там Одри Хепберн жила. Она говорит – это из твоего кино? Я говорю – да. Она смотрит на меня и говорит – красивая. Я молчу. А она говорит – у тебя дeвoчка есть? Я говорю – а у тебя когда самолет? Она говорит – ну и ладно. Потом еще молчали минут пять. В конце она говорит – ты будешь обо мне помнить? Я говорю – наверное. На память пока не жалуюсь. Тогда она встала и ушла. Больше уже не плакала.

14 мая 1995 года

Октябрина Михайловна умерла. Вчера вечером. Больше не буду писать.

Павел Петрович

Привет, дорогая!

Удивилась, когда получила это письмо? Могу представить, как ты брала его в руки. Не морщилась хотя бы, нет?

Как там у тебя дела? Надеюсь, что все в порядке. Ужасно глупо чувствую себя перед листом бумаги, но не станешь ведь диктовать такое письмо секретарше, чтобы потом отправить его по факсу.

Надо же, почти разучился писать. Прости за отвратительный почерк.

А как твои дела? Нет-нет, об этом я уже спрашивал. Ты ведь, кажется, снова выходишь замуж. Не злись на меня за то, что я надоедаю тебе во время медового месяца. Тем более что они ведь бывают у тебя в последнее время довольно часто. Как только доберешь их числом до двенадцати, можно будет говорить о целом годе медовых праздников. Тебе всегда нравилось сладкое. Год – подумать только!

Нет, конечно, это я был плохой, а ты была исполнена благородства. Я помешался на деньгах, а ты оставила Сереже все, что у тебя было, и умчалась на крыльях любви к бедному швейцарскому художнику. Наверное, он рисовал для тебя Альпы. В день по скале. Когда живешь в такой красоте, денег, разумеется, уже не надо. Это я понимаю. Тем более что и в глазах Сергея ты выглядела в гораздо более выгодном свете, нежели противный и жадный я.

Но, ты знаешь, это мне приходится его воспитывать.

Слушай, как глупо, что за все три года мы так ни разу и не обменялись письмами.

Я не испытываю ненависти к тебе. Если не веришь – мне все равно. Правда.

А теперь тебя потянуло на ученых. Он ведь физик, не так ли? Бедный швейцарский физик. Или химик? Разумеется, тоже бедный. Химичит в своей богемной квартирке где-нибудь на чердаке в Цюрихе, и, конечно, он гений. Так ведь? Видишь, как я тебя понимаю. Любовь творит чудеса.

Начинаешь понимать даже тех людей, к кому больше не испытываешь ненависти.

Только ведь я хорошо плачу своим людям за информацию, дорогая моя. Бедность твоего гения не стоит ломаного гроша. Прости за игру слов. Как там его фамилия? Шварценпуппер? Или Моргенхрюккер? Неважно. Главное, что еще несколько людей с такой же фамилией входят в советы директоров самых крупных швейцарских банков. Или ты не знала об этом? Или ты думала, что это его однофамильцы? Милые, случайные однофамильцы с родовыми замками по всей Европе. Кажется, на этот раз твой бунт против богатых сыграл с тобой злую шутку. Или ты правда думала, что он ходит с тобой в ресторан в одних и тех же джинсах, потому что ему нечего больше надеть?

Ты знаешь, я вчера совершенно случайно открыл твою книгу, которую ты бросила во время своего торопливого бегства три года назад (или лучше сказать – отступления?). Это Паскаль – любимый философ всех твоих бородатых, плохо одетых друзей. Там у тебя красным карандашом подчеркнута мысль под номером 103: «Нашему уму от природы свойственно верить, а воле – любить, поэтому, если у них нет достойных предметов для веры и любви, они устремляются к недостойным».

Ты, очевидно, меня имела в виду?

Твой Павел.

P. S. За то, что карандаш был красный, а не простой, рискну обратиться к тебе с небольшой просьбой. Это нужно Сереже, а не мне. Мы через две недели отправляемся в Италию, чтобы решить вопрос о его помолвке. Свадьба, разумеется, не скоро. Не раньше, чем им обоим исполнится двадцать один год. Однако договориться обо всем мы планируем уже этим летом. Будущего тестя зовут синьор Пануччи. Он родственник председателя совета директоров одного из тех банков, где вращаются «однофамильцы» твоего гения. Поговори с ним насчет Сережи. Он ведь и твой сын. Пусть гений там поспособствует. Нам нужен этот бpaк. В конце концов, я не вечный. Кто-то должен будет заботиться о нашем сыне. Ему самому, кажется, вообще на все наплевать. Помоги мне. Ты же умная дeвoчка. Целую тебя.

Надеюсь, еще можно?

Илья Семенович

– Але! Але! Это Николай Николаевич? Але! Это я – Илья Семенович. С рынка возле универмага «Будапешт». В Кузьминках. Здрасьте, Николай Николаевич... Вы простите, что беседую с вами через автоответчик, но живьем вас никак по телефону застать не могу. Вот... Николай Николаевич, я, собственно, насчет чего вам звоню... Ой, подождите, а я правильно начал говорить? Там сказали – после третьего сигнала. А я, кажется, не дождался. Сколько их там было, сигналов-то?.. Ладно, начну сначала... Здравствуйте, Николай Николаевич... Или перезвонить?.. Ладно, еще раз... Здравствуйте, Николай Николаевич. Вас беспокоит Илья Семенович с рынка возле универмага «Будапешт». Я хотел, собственно, переговорить с вами насчет сроков возвращения долга. Вот... То есть вы зря абсолютно волнуетесь по поводу денег. Деньги будут. Во-первых, магазин мой работает совершенно исправно. Просто сейчас возникли некоторые трудности, но деньги я вам верну. Все до копеечки. Нервничать вам не надо. И ребят своих вы присылаете зря. А во-вторых, я ведь вам уже говорил, что скоро обстоятельства должны измениться. В лучшую сторону. В самую лучшую, Николай Николаевич. Вы меня слышите? В самую лучшую. У меня дочка скоро выходит замуж. Марина моя. Я же вам говорил. Помните? Сами знаете за кого. Ну а свадьбу как отыграем, я не только долги вам верну. Мы же с вами такие дела завернем вместе! Сами потом будете радоваться. Вы ведь помните, кто у моего будущего зятя отец? Вот так вот. Там такие возможности, Николай Николаевич, – дух захватывает... Надо только чуть-чуть подождать. Самую малость. Может, до осени. Или до зимы. Марина как раз со своим женихом в Италию собирается. Можете проверить, если хотите. По своим каналам. Люди они заметные. Вот... В Италию. Отдохнуть там... Повеселиться... Может, подождете чуть-чуть, а, Николай Николаевич? Я вам больше верну. Гораздо больше. Первоначальный процент мы можем пересмотреть. После свадьбы для нас это ведь уже будут не деньги. Смех один, а не деньги. Мы с вами такие дела завернем! Вот... Ну, всего вам хорошего. Спасибо за внимание...

Елена Сергеевна

Здравствуй, дорогой мой Сережа!

Вчера получила письмо от твоего отца и потом всю ночь не могла уснуть. Думала о тебе, вспоминала тебя совсем маленьким. Под утро даже всплакнула чуть-чуть. Ты ведь теперь, наверное, совсем большой.

Я не хочу отвечать твоему отцу. Не говори ему, что я тебе написала. Если он увидит письмо, просто соври ему что-нибудь. Ты, кстати, научился врать? Раньше совсем не умел. По тебе сразу все было видно. Ты был такой неуклюжий, смешной, когда пытался что-нибудь скрыть от меня. А я всегда про тебя все знала. До определенного возраста. Потому что потом ты изменился. Дети растут, Сережа. И это ужасно.

Я помню свой страх и растерянность, когда я поняла, что ты становишься другим. Все тот же милый Сережа – те же глаза, те же пухлые ручки. Но за этим уже как будто стоял кто-то другой. Мой сын. Я очень любила тебя. В самом начале обожала таскать тебя на руках. Носила до четырех лет. Мама говорила – отпусти, надорвешься. Но мне нравилось. Знаешь, такое удивительное ощущение. Ты был похож на младенцев с картин итальянских мастеров. Ангельское существо по имени «путти». Мне всегда хотелось взять их на руки. Пыхтел, карабкался изо всех сил. Потом засыпал, зажав в кулачке мои волосы. У тебя была невероятно нежная кожа. Можно было часами держать твою ручку в ладони, пока ты спишь. И гладить. Мне нравилось гладить тебя.

Но потом все переменилось. Все стало гораздо сложнее. Нельзя было просто взять тебя на руки и усыпить. У тебя появилась какая-то жизнь вне меня. Без меня. И даже против меня. Появились какие-то плечи. Ты ими стал без конца пожимать. Ты помнишь, когда у тебя возникла эта привычка? Пожимать плечами. Как будто закрывать дверь в свой подвал. Действительно, ты словно переехал в другое место. Перестал приходить ко мне в спальню по ночам. Неужели ты больше не просыпался? Да я ни за что не поверю. А значит, лежал там в темноте и боялся, но все-таки упрямо не шел ко мне. Упрямо.

Когда ты перестал слышать меня?

Милый Сережа, я так любила тебя, а ты уходил от меня все дальше. Может, надо было родить второго ребенка? Мама все время спрашивала меня об этом, но твой отец не хотел. Он говорил – надо вырастить хотя бы одного человека нормально, мы ведь не кролики, чтобы плодиться, как на опушке леса. А я думала – что в этом плохого? Быть белым кроликом на опушке среди цветов. Любить друг друга и слушать, как жужжат пчелы. Тебе всегда очень нравилось ловить кузнечиков. Присаживался неуклюжей попой в траву и терпеливо сопел, вытягивая ладошку. Но твой отец говорил – мы не кролики.

А я, наверное, рожала бы и рожала. Мне нравилось смотреть на тебя.

Потом ты стал все больше походить на него. Вот этого я не ожидала. Я растерялась, потому что думала, что ты сам по себе. Я – это одна история. Твой отец – другая. А ты – совсем третья. Но оказалось не так. Я всегда думала, что Бог доверил нам тебя на время, потому что ты нуждаешься в помощи. Пузатый смешной незнакомец, заглянувший в мою жизнь на несколько лет. Возможно, самых счастливых. А потом, думала я, ты будешь свободен. От меня и от своего отца. От любых обязательств быть похожим на кого-то из нас. Я думала – ты будешь походить на себя. Только на самого себя, и ни на кого больше.

Но ты стал похож на него.

Со временем это становилось все заметней. Очевидно, это нравилось твоему отцу и поэтому он не хотел новых детей. Наверное, боялся, что больше такого сходства не будет. У меня иногда бывает ощущение, что он относился к тебе как фотограф к удачному снимку – повезло со светом, с натурой, и пленка проявилась отлично. К чему напрягаться и делать все заново?

Потом начались твои бесконечные увлечения, которые ни к чему не вели. Отец поощрял их, но, кажется, даже он в конце концов стал раздражаться. Он боялся, что из тебя не выйдет ничего серьезного. Вот чего он хотел – серьезности. Просто так иметь сына он не хотел. Просто сына ему всегда было мало. Ты должен был отличиться. Что означало – ты должен был стать таким же, как он. Нормальная мания величия. Даже у самого глупого, самого неудачливого, самого неталантливого мужчины ее всегда хоть отбавляй. Вторичный пoлoвoй признак. Прилагается к адамову яблоку и волосяному покрову на лице. Мужчинам не нужны сыновья. Им нужно большое зеркало. И чтобы никто не мешал смотреть в него без конца.

Что там у тебя было? Гимнастика, карате, плавание, теннис и, кажется, даже музыка. Это ведь не полный список. Зачем ты учился играть на фортепиано? У тебя же нет слуха. Я пыталась объяснять тебе, но ты пожимал плечами. Иногда вообще занимался абсолютной бессмыслицей. Скачивал картинки из Интернета и сортировал их по темам. Автомобили, пейзажи, карикатуры. Часами просиживал у компьютера, занимаясь этой чепухой. Я спросила тебя однажды – зачем, а ты сказал – может быть, пригодится. Или вдруг начинал следить за тем, чтобы на столе лежало одинаковое количество предметов. Никогда не могла понять, зачем ты считал эти вилки, тетради, резинки и потом обязательно что-нибудь убирал, если результат не совпадал с какими-то твоими цифрами. Я не понимала тебя. Мне и сейчас кажется это полным бредом. Может быть, следовало почитать книжки по психологии подростков? Интересно, пишут ли там о поступках, совершаемых без всякой видимой цели?

Потом эта одежда. Ты даже слушать меня не хотел, когда я предлагала обсудить твой гардероб. Носил какие-то немыслимые шапки в виде кармана на голове. Это было ужасно. Я стеснялась выходить во двор рядом с тобой. Какие-то рваные джинсы. Вечно горбился, как верблюд.

Потом даже просто поговорить с тобой стало для меня настоящим мучением. Ты перестал отвечать на вопросы. Нечлeнораздельно мычал. Издавал междометия. Ты не хотел смотреть мне в лицо. А мне так нужна была твоя помощь. Ты запирался у себя в комнате и без конца смотрел какой-то черно-белый фильм. Я не понимаю, как можно смотреть кино больше одного раза. Это же cмepтная скука. Тем более что фильму было уже пятьсот лет.

Наверное, все-таки мне надо было родить второго ребенка. И третьего. И потом еще. Ты знаешь, всю жизнь хотела родить дeвoчку.

Твой отец пишет, что хочет женить тебя где-то в Италии. Не слушай его, если тебе не хочется. Слушай свое сердце.

Я очень люблю тебя.

Твоя мама.

Сергeй

12 июня 1998 года (2 часа ночи)

До самолета в Италию осталось двенадцать часов. Надо бы спать. Но я сижу и читаю, как это все получилось. Вот опять мой старый дневник.

2 февраля 1998 года

Ну вот, а говорил – не буду писать. Три года прошло. Быстро. Я даже не заметил.

Сегодня убежал от охраны. Давно хотел, но получилось только сейчас. Достали они меня. Ходят и ходят. Зачем отцу это нужно? Боится, что меня похитят? А может, так было бы даже лучше. Всем нам. Перестали бы делать вид, что мы друг другу родня. Отец с сыном. Еле здороваемся. Кому это надо? Он же ненавидит меня. Он думает, что мама из-за меня от нас уехала. Делать ей больше нечего.

Когда убежал от охраны – прыгнул в трамвай. А там меня поймал контролер. Где, говорит, ваш билетик? А я говорю – нигде. А он говорит – вот вы и попались. Я думаю – да плевать на тебя, и тут чувствую – мне сзади кто-то в руку что-то кладет. Я посмотрел – а там проездной билет. И на нем написано – «Единый». Я не понял, что значит «Единый», но контролер отошел. Ему уже было все равно. Я повернулся посмотреть, кто это мне проездной свой дал, а там стоит дeвyшка. С таким знакомым лицом. Я посмотрел внимательно – а она похожа на Одри Хепберн. Я думаю – ни фига себе. Три года искал. И тут вдруг в трамвае. А контролер ей говорит – где ваш билетик? Я хотел ей проездной обратно отдать, но она мне глазами показала – не надо. Вынула деньги и заплатила штраф. Через две остановки мы с ней вышли, и я вернул проездной. Она говорит – вы что, в первый раз на трамвае едете? А я говорю – ну да. Она говорит – почему? А я говорю – я из Калуги. У нас там трамваев нет. Даже сам не знаю, почему так сказал. Наврал почему-то. Неудобно было про отцовского шофера ей говорить. А она говорит – ну, до свиданья. Я говорю – подождите, я должен вам деньги вернуть. Вы же штраф из-за меня заплатили. Она стоит и смотрит на меня. Глаза как у Одри Хепберн. Ждет, когда я ей деньги верну. А я ей говорю – только у меня с собой денег нет. Она засмеялась и говорит – что же вы тогда про них заговорили? Я говорю – я вам потом верну. Где вас найти? Она мне телефон написала. Я потом посмотрел в компьютере – это должно быть где-то в Кузьминках. Одри Хепберн живет в Кузьминках. Прикольно.

А как, интересно, ее на самом деле зовут?

3 февраля 1998 года

Отец сказал, что наймет мне нового репетитора. Я его достал. Кто-то ему позвонил из школы. Придурки. Берешь осколочную гранату и кидаешь ее в учительскую. Кто не спрятался – я не виноват.

Отец говорит – через год надо ехать в Оксфорд, а я, типа, полный дeбил.

Может, сказать ему, чтобы он пошел в жoпу со своим Оксфордом? А я пойду в Красную армию. Попрошусь в «горячую точку», и пусть меня там убьют. Из гранатомета в голову. Или в сердце. Во славу российского оружия. Блин, ну и достали же меня все.

А насчет репетитора – это он зря. Я уже знаю все эти его приколы. Последний явно был нанят, чтобы просто на меня стучать. Ни фига он меня не учил. Тоже мне доцент МГУ. Женатый. Достал меня разговорами про свою жену. Я же не рассказывал ему про свои пopнографические журналы. Но скоро стало понятно, что он «стучит». Отец несколько раз проговорился. А я потом специально через этого придурка запустил ему чепуху. И он на нее отреагировал. Гомоceкcуализм, говорит, – это тупиковое поведение извpaщeнных людей. А я говорю – ну не знаю. И тогда он говорит – я тебе в ухо дам. Вежливости как не бывало. А я говорю – ты уже один раз давал. Помнишь, три года назад? Когда вы еще с мамой ругались. Он смотрит на меня и молчит. Я говорю – я с тех пор этим ухом почти не слышу. Вот даже тебя сейчас еле слышно. Подожди, я к тебе другой стороной повернусь. Что ты сказал насчет тупикового поведения?

Доцент МГУ после этого вылетел как пробка. Я купил пару презервативов и положил их ему в портфель, а жене его по телефону сказал, чтобы она туда заглянула. Типа, не ясно, куда это ваш муж ходит после лекций в университете. У нас он больше не появлялся. Видимо, она нашла ему занятие дома. Лысый кoзeл.

4 февраля 1998 года

Одри Хепберн зовут Марина. Я сегодня ей позвонил. Взял у нее адрес. Это совсем рядом с универмагом «Будапешт». Надо ухитриться передать ей долг. Снова придется убежать от охраны. Не хочу, чтобы отец про нее узнал. Ни за что.

Марина – тоже красивое имя.

5 февраля 1998 года

Сегодня встретил Семенова. Он теперь учится в другой школе. Говорит, что высокого Андрея скоро освобождают. Он к нему ездил не так давно. Интересно, о чем они разговаривали? Еще говорит, что его отца скорее всего посадят. Прокуратура чего-то там у него нашла. Возбудили уголовное дело. Связи с бандитами, типа того. Короче, Семенов доволен. Говорит, что, пока папаша на зоне, он все его денежки спустит коту под хвост. Я говорю – он же тебя убьет потом. Он смеется, говорит – пусть сначала поймает. Я так понял, что он куда-то за границу решил свалить. В принципе, если он знает, где отцовские деньги лежат, ему там плохо не будет. Лет на пятнадцать хватит наверняка. Он говорит – ты-то как? От матери что-нибудь есть? Я говорю – да нет, все нормально. Он говорит – ну, я как-нибудь забегу. Я говорю – смотри сам. Забегай, если хочешь. И потом говорю ему – а ты знаешь, на что я твои пятьдесят баксов тогда пустил? Он говорит – какие пятьдесят баксов?

6 февраля 1998 года

Отец привел нового репетитора. Сказал – это Александр Сергеевич. Я говорю – Пушкин? А репетитор говорит – всегда так все говорят. И смеется. Я думаю – ну и придурок. Что тут смешного? Отец говорит – ну, вы тут знакомьтесь. А я говорю – знакомы уже. Я Пушкина почти всего прочитал. А он говорит – Сергeй, возьми себя в руки. Я говорю – не могу. Я не виноват, что я так много читаю. Он говорит – извините, Александр Сергеевич, сын у меня сегодня не в духе. А Пушкин говорит – не проблема. Мы быстро найдем с ним общий язык. Я думаю – ну давай попробуй.

7 февраля 1998 года

Никак не могу уехать в Кузьминки. Отец приказал охране глаз с меня не спускать. Догадался он, что ли? Надо что-то придумать. Нельзя, чтобы он про нее узнал.

8 февраля 1998 года

Снова разговаривал с Мариной по телефону. Она учится в театральном, на первом курсе. Будет актриса. Как Одри Хепберн.

9 февраля 1998 года

Номер с презервативами не пройдет. У Пушкина нет жены. Гомоceкcуалист, видимо. Сразу заметно, как у него глаза блестят.

10 февраля 1998 года

Сказал отцу, что Пушкин ко мне приставал. Он говорит – слушай, ты надоел мне. Я говорю – я знаю. Он говорит – в каком смысле ты знаешь? Я говорю – что я тебе надоел. Он говорит – перестань. Я говорю – нет, я правда про это знаю. Он смотрит на меня и молчит. И я молчу тоже. Потом он говорит – иди занимайся. Я говорю – а Пушкина уберешь? Он говорит – нет, иди занимайся. Я говорю – он гомоceкcуалист. А он говорит – иди занимайся.

Надо что-нибудь другое придумать.

11 февраля 1998 года

Сегодня сказал отцовскому шоферу, что мне надо в Кузьминки. Он говорит – а Павел Петрович? Я говорю – ему не надо. Это мне надо. А он говорит – я понимаю, но мы должны сообщить. Я говорю – я потом сам сообщу. Вечером. Он говорит – ладно, тогда поехали. А куда? Я говорю – в универмаг «Будапешт». Мне там одну вещь купить надо. Больше нигде нет. Только в этом универмаге. Он говорит – а что за вещь? Я говорю – зафигайзер. Он говорит – а. Я думаю – знать бы еще самому, что это такое. Но он не спросил. Типа, образованный. Люблю я таких людей.

Возле «Будапешта» сказал ему подождать, а сам пошел к Марине. Там народу много на рынке. Он не заметил, что я мимо магазина прошел. У Марины дома сидел какой-то мужик. Сказал, что ее отец. Я спросил – где Марина? А он сказал – много вас тут таких ходит, чтобы перед каждым отчитываться. Я сказал – я деньги принес. Он говорит – где? Я говорю – вот. А он говорит – маловато. Я говорю – это долг. Я принес долг за трамвайный штраф, который Марина из-за меня заплатила. А он говорит – непонятно, но все равно давай деньги сюда. Я говорю – меня Сережей зовут. Вы передадите Марине? А он говорит – деньги? Я говорю – нет. То, что я приходил. Он говорит – сколько угодно. Я говорю – можно я свой телефон оставлю? А она мне потом позвонит. Он говорит – ручку не дам. У меня ее уже десять раз такие, как ты, уносили. Я говорю – может, какой-нибудь карандаш? Он говорит – нет. И ждет, когда я уйду. А я говорю – подождите, я сейчас у соседей попрошу. Он говорит – некогда мне ждать. И закрыл дверь. Я взял у соседей ручку и опять к нему позвонил. Он открыл и говорит – не ушел еще? Я говорю – вот мой телефон. Только передайте, пожалуйста. А он говорит – иди, иди, не волнуйся.

12 февраля 1998 года

Марина не позвонила.

13 февраля 1998 года

Сегодня англичанка сказала, чтобы я принес из учительской журнал. У нее башка дырявая. Она забывает. Я вышел из кабинета и пошел на первый этаж. В учительской никого не было. И в кабинете директора тоже. Я взял журнал и пошел в туалет. Какой смысл торопиться обратно? Мы там всегда тусуемся, когда уроки идут. Хотел войти, но вдруг услышал голос Антона Стрельникова. Он вообще на английский не ходит. И я слышу, как Антон говорит – поэтому отец ему без конца репетиторов нанимает. Я думаю – про меня, что ли? И не стал входить. А Антон говорит – может, вообще его в психбольницу закроют. Класснуха сказала, что у него таpaканы в голове. Я стою рядом с туалетом и думаю – ни фига себе. А Антон говорит – у него точно башню снесло. С тех пор как его мамаша от них уехала. Крышу сорвало. Она тут в России тpaxaлась со всеми подряд. Потом за границу свалила тpaxaться. Мать вчера со своей подругой на кухне эту тему перетирали. Они с ней в институте вместе учились или типа того. В общем, знают ее давно. Прикинь? А Серега от этого ходит такой странный. Короче, папаша скоро определит его к докторам.

Я постоял возле туалета, а потом ушел. Отнес журнал обратно в учительскую. Отец дома сказал – что так рано? Я говорю – а ты? Он говорит – у меня обеденный перерыв. Я говорю – у меня тоже.

14 февраля 1998 года

Марина звонила. Сказала, что звонит второй раз. Спросила – кто это брал трубку? Мужской голос. Я подумал и сказал – никто. Это никто. Просто хозяин квартиры. Мы с мамой у него снимаем две комнаты. Дорого, но что делать? Сводим концы с концами. Она говорит – мой папа тебе нахамил? Я говорю – нет, все нормально. Можно с тобой увидеться? Она говорит – приезжай. Я говорю – ты знаешь Одри Хепберн? Она говорит – я ее обожаю, а что? Я говорю – ничего. Я скоро приеду.

15 февраля 1998 года

Пушкин меня достал. Решил серьезно научить меня алгебре. Говорит – сегодня будем заниматься интегралами. Я говорю – последний репетитор тоже так говорил. Он говорит – какой репетитор? Я говорю – тот, который был перед вами. Он говорит – хорошо. Не отвлекайся. Я говорю – последний репетитор тоже так говорил. Он говорит – что? Я говорю – он говорил: «Не отвлекайся». Пушкин смотрит на меня и говорит – может, начнем заниматься? А я говорю – последний репетитор тоже так говорил. Все время. И тогда он говорит – почему ты без конца про него вспоминаешь? Ты мешаешь мне объяснять интегралы. А я говорю – просто я его очень любил. Он был хорошим человеком. И тоже любил объяснять. Пушкин говорит – почему «был»? Я говорю – возникли проблемы. Он говорит – какие проблемы? Я говорю – не надо вам про это знать. А он говорит – нет уж, пожалуйста. И тогда я ему говорю – этот последний репетитор случайно увидел, как к моему отцу входит в кабинет один человек. И замолчал. А Пушкин смотрит на меня и ждет продолжения. А я молчу. И тогда он говорит – ну и что? А я говорю – ничего. Не надо было ему видеть этого человека. Пушкин говорит – почему? Я говорю – а вы разве не знаете, что за моим отцом следит прокуратура? Он говорит – в смысле? Я говорю – связи с организованной преступностью. Вы что, телевизор не смотрите? Вчера рассказывали по НТВ. Он говорит – нет. Я говорю – надо было смотреть. Последний репетитор тоже был неосторожный. Тот человек, которого он увидел, не хотел, чтобы его видели у моего отца. Слишком высокое положение. Пушкин говорит – ну и что? В итоге-то что? Я говорю – в итоге я остался без репетитора. А он так хорошо мне все объяснял. Пушкин говорит – чепуха какая-то. Я говорю – чепуха? Вы, наверное, смелый человек. Я уважаю смелых. Впрочем, простите, что перебил вас. Вы, кажется, начали что-то об интегральном исчислении?

16 февраля 1998 года

Сегодня отец приехал из своей конторы намного раньше и сказал – зайди ко мне в кабинет. Обычно мы разговариваем с ним где угодно. Там, где на него найдет. Не обязательно в кабинете. Я говорю – а что за дела? Он говорит – ты почему в школу не ходишь? Ты думал – я не узнаю? Я говорю – ничего я не думал. Просто школа – дерьмо. Он говорит – ты знаешь, сколько она стоит? Это самая лучшая школа в Москве. Я говорю – да плевать мне, сколько она стоит. А он говорит – ты как со мной разговариваешь? А я думаю – начинается. Он говорит – надо закончить школу. У тебя год выпускной. А я говорю – я лучше буду с Пушкиным заниматься. Тогда он говорит – а что за ерунду ты ему наплел насчет твоего последнего репетитора? При чем тут бандиты? А я говорю – Пушкин сам любопытный. Выспрашивал про тебя. Кто к тебе ходит. Кто о чем говорит. Может, он из налоговой? Или из ФСБ? А он смотрит на меня и молчит. А потом говорит – все-таки ты какой-то странный. А я говорю – я знаю. Хочешь к психиатру меня отвести? В психбольницу? Там, говорят, хорошо кормят. Он говорит – с чего ты взял? Я говорю – ты сам сказал, что я странный. А он говорит – я не это имел в виду. Просто ты ведешь себя как-то странно. Никуда не ходишь. Друзей у тебя нет. Теперь зачем-то ездил в Кузьминки. Я говорю – мне кое-что надо было купить. А на улицу я не хожу, потому что у меня арбуз продувает. Он говорит – что? Я говорю – арбуз. Он говорит – я понял. Только я не понимаю, что такое арбуз. Я говорю – это вязаная шапка. Она круглая, как арбуз. Сейчас все носят. Считается круто. Но продувает. Зима ведь еще. Можно еще называть ее гондоном. Мне больше нравится арбуз. Так прикольнее. Он посмотрел на меня и говорит – ладно, позанимайся пока с репетитором. Я договорюсь с твоей школой.

18 февраля 1998 года

Снова был у Марины. Застал ее наконец. Ее отца зовут Илья Семенович. Он сегодня опять был дома. Видимо, нигде не работает. Теперь он почему-то вел себя по-другому. Не так, как в первый раз. Сказал – извините, если я вам в прошлый раз нахамил. Такой вежливый вдруг. Я, говорит, болею сейчас, поэтому иногда несдержан. Но вам мы всегда рады. Заходите в любое время. А я думаю – странно, чего это с ним? Марина говорит – пойдем ко мне в комнату. А это мой младший брат. По имени Михаил. Я говорю – привет, Михаил. Тебе сколько лет? А он говорит – сам привет. Мне уже пять. Я говорю – ты совсем взрослый. И он пошел. Такой маленький смешной медвежонок. В комнате Марина сказала – ты ему понравился. Я говорю – да? Откуда ты знаешь? Она говорит – он никому не говорит свой возраст при первом знакомстве. Я говорю – классно. Потом молча сидели, и я рассматривал ее комнату. Она говорит – ну как? Я говорю – а ты почему мне тогда в трамвае свой проездной отдала? Она помолчала и говорит – у тебя вид такой был. Я говорю – какой? Она говорит – такой... потерянный. Как будто ты потерялся. Как в детстве бывает. Знаешь, с маленькими детьми. Я говорю – да? А сам смотрю на ее лицо. Она говорит – чего ты на меня так смотришь? Я говорю – помнишь, я тебя спрашивал насчет Одри Хепберн? Она улыбнулась. Я говорю – она красивая. Я никогда в жизни таких красивых не видел. Тогда она взяла с другого кресла гитару и начала играть «Moon River» из фильма «Завтpaк у Тиффани». И запела. А я смотрел на нее и думал – жалко, что Октябрина Михайловна умерла.

22 февраля 1998 года

Сегодня встретил у себя во дворе Антона Стрельникова. Не знаю, зачем он сюда приходил. Может, искал кого-нибудь. Или опять за училками бегал. Он любит за ними следить. В соседнем дворе живет одна. Историю ведет в параллельном классе. Он говорит – ты чего в школу не ходишь? Я говорю – а тебе-то что? Я же не спрашиваю, зачем ты туда ходишь? Он говорит – все ходят. Я говорю – а я не хожу. Я не такой, как все. Я странный. Он говорит – а. Я говорю – и не фиг здесь акать. Он говорит – не понял. Я говорю – вали отсюда, кoзeл. Он говорит – Серега, ты что, с ума сошел? Я говорю – это твоя мать со всеми тpaxaется. Он замолчал и смотрит на меня. Потом говорит – что? Я говорю – тpaxaется. Со всеми тpaxaется.

23 февраля 1998 года

Пушкин утром спросил меня – а откуда синяк? Я говорю – сегодня День защитника Отечества. Он говорит – ну и что? Я говорю – поздравляю вас. Он говорит – спасибо. А синяк-то зачем? Я говорю – это семейная традиция. У меня отец любит старинные обычаи. Он считает, что настоящий мужчина должен легко переносить боль. Поэтому на 23 февраля всегда бьет меня кулаками. Пушкин говорит – как бьет? Я говорю – да вы не бойтесь. Мне совсем не больно. Просто у нас обычай такой. Мой дед тоже так его бил. И прадед. Отец часто вспоминает, как они собирались вдвоем и дубасили его время от времени. Пушкин говорит – зачем? Я говорю – чтоб привыкал. Мало ли что в жизни бывает.

24 февраля 1998 года

Сегодня не получилось съездить к Марине. Звонил ей два раза. И она мне один раз.

Заходил отец. Долго стоял посреди комнаты и ничего не говорил. Потом сказал – а кто это? Я говорю – Одри Хепберн. Ты же видел ее. Он говорит – на всех снимках одно и то же лицо? Я говорю – точно. Он говорит – а где ты их столько взял? Я говорю – из Интернета. Это еще не всё. Просто мне другие повесить негде. Он говорит – можно я вот сюда сяду? Я говорю – подожди, я оттуда фотографии уберу. Он посидел молча. Я тоже молчал. Потом он говорит – слушай, тебе ведь экзамены надо сдавать скоро. Я говорю – ну и что? Он говорит – ты без Пушкина не сумеешь. Я говорю – я не сумею? Он говорит – может, все-таки в школу пойдешь? Я говорю – давай на спор: ты выгоняешь Пушкина, а я сам готовлюсь к экзаменам. Он говорит – провалишь. Я говорю – давай на спор? Он говорит – вообще-то, он мне тоже не нравится. Я говорю – значит, договорились. Потом он говорит – а что у тебя в Кузьминках? Я промолчал. А он говорит – ты туда уже несколько раз ездил. Я говорю – четыре. Он говорит – вот видишь. Я говорю – можно мы об этом поговорим в другой раз? Он говорит – ты уверен? А я снова ему говорю – можно?

3 апреля 1998 года

Не писал больше месяца. Все было хорошо. Теперь снова начались сюрпризы. Отец нанял нового репетитора. Не может никак успокоиться. Только это не совсем репетитор. Это какой-то балбес. Зовут Михаил. Фамилия Воробьев. Молодой. Даже без отчества. Может, лет двадцать пять – двадцать восемь. У меня таких репетиторов еще не было. И никаких учебников, никаких занятий. Отец придумал новую систему воспитания.

Сегодня этот Михаил повез меня к какой-то женщине. Сказал, что отец так велел. Привез в Александровский парк и оставил там сидеть на скамейке. Потом она меня забрала. Пока ее ждал, я чуть не замерз там. Она говорит – тебя как зовут? Я ей сказал. Потом говорю – а вас как? Она улыбнулась и говорит – Наталья Александровна. Я говорю – красивое имя. Такое же красивое, как и вы. Она говорит – надо же, ты где научился таким вещам? Я говорю – каким? Она говорит – как с женщинами обращаться. Я говорю – в кино видел. Когда приехали к ней, она мне сказала – раздевайся. Я снял куртку и сел на стул. Она говорит – совсем раздевайся. Я говорю – зачем? Вы что, доктор? Она говорит – нет, ты какой-то странный. Я говорю – про меня все так говорят. Даже отец. Он меня хочет в психбольницу отдать. А раздеться я не могу. Она говорит – почему? Я говорю – потому что мне холодно. И еще я стесняюсь. Вы ведь стоите тут. Уходить никуда не собираетесь. Она говорит – а как же мы будем заниматься любовью? Я говорю – никак. Она говорит – ну вот, опять все сначала. Вы что, специально меня прикалываете? Я говорю – я вас не прикалываю. Где у вас туалет? Она говорит – тебе плохо? Я говорю – меня тошнит, когда я нервничаю. Она говорит – иди скорей вон туда. А то, не дай бог, на ковер вырвет. Я сходил и потом вернулся. А она говорит – ты зачем тогда поехал со мной? Я говорю – мой отец этого хочет. Она говорит – интересный какой у тебя отец. А кто он? И я рассказал. Я ей все рассказал. Не знаю, почему так получилось. Никому до этого не рассказывал, а ей рассказал. Про маму, про Октябрину Михайловну, про Одри Хепберн и про отца. Даже про Стрельникова рассказал и про Марину. Вообще все рассказал. Не знаю, почему так получилось. Она курила сигареты, плакала. Потом сказала – бедненький, как жалко-то мне тебя. А я говорю ей – простите, что все это вам рассказал. Но я не знал, как мне вам объяснить, зачем я сюда приехал. Она говорит – ничего, все нормально. Только ты должен своей дeвoчке все рассказать. Не обманывай ее. Перестань говорить, что ты из Калуги. Расскажи ей, как мне все рассказал. Иначе будет плохо. В таких делах нельзя врать. Расскажи ей. Я говорю – я не знаю. Она говорит – расскажи. А то потом пожалеешь. Я говорю – ладно. А потом она отвезла меня в Александровский сад. Обратно на ту скамейку. А когда пришел Михаил, она дала ему сто долларов. И тогда я подумал – раз папа так хочет, чтоб я стал мужчиной, надо оправдать его ожидания. И говорю Михаилу – а давай возьмем пpocтитутку. Видно было, что он удивился. Потом посадили на Тверской в машину какую-то дeвyшку и поехали к Михаилу домой. Она по дороге много болтала. Видимо, нервничала. Тоже, наверное, в первый раз. Когда приехали, Михаил остался в машине. У него квартира однокомнатная. А дeвyшке я сказал, чтобы она чай попила. Она говорит – не будем тpaxaться? Я говорю – не будем. Только ему ничего не говори. Она говорит – а деньги? Я говорю – вот, возьми. Она говорит – странные вы какие-то. Я говорю – надо посидеть минут десять. Потом она ушла, и я остался один. Мне опять стало плохо. Раньше так плохо не было никогда.

4 апреля 1998 года

Машину Воробьеву, оказывается, дал отец. Это, оказывается, не его машина. Значит, я могу теперь ездить с ним, куда захочу. Не надо больше просить отцовского шофера. И отец не узнает. Главное, чтобы Воробьев не проболтался. Но ему, кажется, все равно. Его интересуют только деньги. Интересно, сколько ему платит отец? Впрочем, плевать. Важно, что теперь есть машина. Будем ездить к Марине. Всегда.

Неужели наконец повезло? Только бы он его не уволил.

13 июня 1998 года (почти утро уже)

На этом закончился мой старый дневник. В тетрадке больше не было места. Да и некогда было писать. К экзаменам едва приготовился. Тем более что пришлось их сдавать экстерном. Отцу так не терпится улететь в Италию. Пора ложиться спать. Хотя за окном уже явно светает. Завтра поедем жениться. На итальянской Паоле. Вернее, уже сегодня. Правда, отец говорит, что это только предварительное знакомство. Необходимо ждать до двадцати одного года. Пусть ждет, раз ему так нравится.

Когда будем в Риме, надо попросить кого-нибудь, чтобы показали те места, где снимались «Римские каникулы». Обязательно.

Интересно, что сейчас снится Марине?

14 июня 1998 года

Здесь жарко. После Москвы настоящее пекло. Кругом один футбол. Во всех окнах портреты игроков итальянской сборной. Скоро чемпионат мира. Может, попросить отца, чтобы отпустил нас во Францию? Тут, в общем, недалеко.

Вчера ездили в гости. Знакомиться. Сразу, как только приехали из аэропорта. Я ему сказал – зачем так рано? А он говорит – у них тут так принято. Вежливость. Я думаю – какая вежливость, если после самолета еще тошнит? Но вслух не сказал. А какой смысл? Он так завелся по этому поводу, что его теперь фиг остановишь. Привез с собой из Москвы кучу каких-то альбомов. Вот, говорит, все, что осталось от твоей мамы. Увлекалась итальянской живописью. Ренессанс. Теперь наконец пригодится. Хоть какой-то от нее толк. Она тебе не писала? А то я отправлял тут ей недавно письмо. Но она не ответила. Не писала тебе? Я говорю – нет, не писала. Он говорит – точно? Я говорю – сто процентов. Он говорит – короче, возьми, в свободное время потом полистаешь. Я говорю – ты сам полистай. Он говорит – ты как со мной разговариваешь? Я говорю – а на фига мне твой Ренессанс? Он помолчал, потом говорит – ну, проявишь где-нибудь эрудицию. Я говорю – перед кем? Он посмотрел на меня и говорит – слушай, ты мне надоел. Давай собирайся.

И мы с ним поехали.

А в машине сломался кондиционер.

Я говорю – надо было после самолета хоть душ в отеле принять, а то в этой жаре мы с тобой совсем провоняем. Два потных русских. Он говорит – перестань нести ерунду. Я и так нервничаю из-за тебя. А его переводчик Дима добавляет – три. Отец говорит – что? А Дима говорит – три потных русских, Павел Петрович. Нас ведь трое. Он смотрит на Диму и на меня, а потом говорит – вы бы, Дима, открыли лучше окно. А то ведь и вправду дышать нечем.

Этот Дима живет тут в Италии уже третий год. Постоянный представитель отцовской фирмы. Или что-то типа того. В общем, он суетится.

Когда приехали наконец, дверь нам долго не открывали. Я думаю – говорил я, – надо было в отеле сидеть. Какой идиот будет мотаться по городу в такую жару? Смотрю на отца – а он тоже начал уже смущаться. Совсем не такой, как в Москве. Без понтов. Просто стоит у этих итальянских железных ворот и смущается. Ему непривычно у чужих ворот стоять. Особенно когда их долго не открывают.

В итоге появилась девчонка. Когда она вышла из-за деревьев, я подумал – зачем они нанимают такую уpoдливую прислугу? Она им всех гостей распугает. Страшная, как ядерная война. Подошла, спросила что-то у нас и потом дернула за ручку. Ворота открылись. Дима стал разговаривать с ней, а мы с отцом пошли к дому. Через минуту он нас догнал. Запыхался. Говорит – а синьора Пануччи еще нет. Он еще не приехал. Отец говорит – жаль. А я ничего не говорю. Молчу. Я и так все сказал. Еще в отеле. Дима добавляет – но можно его подождать. Можно познакомиться пока с его дочерью. Я думаю – наступает самое интересное. Где моя суженая? Отец говорит – ну что же, тогда пошли в дом. А эта уpoдина уже стоит на крыльце и нам улыбается. Я думаю – круто обошлась с ней судьба. Хорошо, хоть в богатый дом попала. Здесь ее никто не видит. Только придурки миллионеры. А их уже фиг чем удивишь.

Мы прошли за ней в большую комнату, и она принесла туда нам попить. Потом позвала с собой Диму. Я взял бутылку «Хайнекен» и стакан. А отец говорит – подожди, она сейчас совсем уйдет. А то расскажет хозяевам, что их будущий зять хлещет пиво. И вообще, ты где это научился? Я говорю – меня Воробьев научил. Он сказал, что это была твоя идея.

В этот момент вернулась уpoдина. Дима с ней. Принесли какой-то специальный столик.

Мы сели вокруг него и сидим. Отец налил мне пепси-колы. Я думаю – спасибо тебе. А Дима с уpoдиной говорят о чем-то по-итальянски. Отцу наконец надоело, и он вмешался в их разговор. А где, говорит, синьорина Паола? Она спустится к нам или нет? Я думаю – ни фига, папа крутой. Знает слово «синьорина Паола». А Дима так странно посмотрел на него и потом говорит – так вот она, Павел Петрович. Это и есть дочь синьора Пануччи. Синьорина Паола.

Отец поперхнулся своим лимонадом, а потом посмотрел на меня. Видимо, ему наконец стало меня жалко. Но мне было уже все равно.

15 июня 1998 года

Плевать я хотел на его жалость. Пусть он ею подавится. Сижу в отеле. Никуда не хожу. На улице тротуары плавятся от жары. По телевизору ничего не понятно. Все на итальянском.

Завтра приедет Марина.

16 июня 1998 года

Они не приехали.

17 июня 1998 года

Снова ездил на вокзал встречать поезд из Вены. Дима всю дорогу ныл, что эти пробки его доконают. У него желчный пузырь. И поджелудочная железа. Раз сто, наверное, повторил. Но я не могу без него ездить. Даже расписание поездов толком не смогу прочитать. Я ему сказал, что он может выходить из машины, пока мы стоим в пробках. Он говорит – большое спасибо. Злится.

А кондиционер так и не починили.

Полчаса стоял на перроне, после того как все пассажиры ушли. Дима говорит – все уже ушли. Больше никого нету. Я говорю – спроси у проводников. А он говорит – что я у них спрошу?

18 июня 1998 года

Отец сказал – зря ты отказываешься ехать к Пануччи. Мы вчера у них здорово посидели. Паола спрашивала о тебе. Я говорю – может быть, хватит? А он говорит – чего ты заводишься так из-за своего Воробьева? Я говорю – я не из-за него завожусь.

Между прочим, правду сказал.

А отец говорит – слушай, ну я ведь не знал, как она выглядит. Но когда привыкаешь, то она, в общем, нормальная. Я говорю – в общем? Он говорит – она хорошо поет.

Дима сказал, что сегодня со мной не поедет. У него запланирован визит к врачу. Это он так выразился – «запланирован». Любит такие слова.

19 июня 1998 года

Они не приехали. Я уже не знаю, что происходит. Может, у них поезд сошел с рельс?

20 июня 1998 года

Меня достала эта гостиница. И Италия меня достала тоже. Сказал отцу, что не поеду к Пануччи, пока не появится Воробьев. Он говорит – слушай, ну это же неприлично. А я ему говорю – да?

21 июня 1998 года

Отец говорит – ты что, каждый день на вокзал ездить будешь? Я говорю – поезд из Вены приходит каждый день. А что? Он говорит – ничего. Просто Дима жалуется. Может, ты сегодня отпустишь его?

22 июня 1998 года

Дима уже не нужен. Я на этом вокзале без него знаю все сам. Сегодня чуть не опоздал к венскому поезду. Пробки. Если они не приедут завтра, я сойду с ума.

23 июня 1998 года

Носильщики угощают меня лимонадом. На перроне стоять слишком жарко. Все время что-то говорят и смеются. Без Димы я их не понимаю. Наверное, они уже запомнили меня. Один все время размахивает руками и целует воздух. Другие смеются. Ненавижу итальянский язык.

24 июня 1998 года

Отец сказал, что из-за меня, видимо, все сорвется. Я сказал, что не из-за меня. Тогда он сказал, что красота – не самое важное. С лица воду не пить. А я ему сказал – с какого лица? Он сказал – слушай, ну, может, все-таки поедешь? Неудобно. Мы ведь уже десять дней здесь торчим. Я говорю – сколько? Он говорит – десять дней. Я говорю – ни фига себе. Где же они застряли? А он говорит – кто?

25 июня 1998 года

После того как все пассажиры венского поезда сегодня ушли, носильщики опять надо мной смеялись. Один изображал женщину, а другой как будто к нему приставал. Видимо, поняли, зачем я сюда приезжаю. Скоро начнут делать между собой ставки – дождусь я или не дождусь.

Пусть смеются.

Я дождусь.

26 июня 1998 года

Утром спустился в фойе, а там стояла Марина. И рядом с ней Воробьев. Я подошел к ним и говорю – привет. Они говорят – о, привет. Ты что так рано встаешь? Я говорю – на вокзал ехать хотел. Они говорят – да? Зачем? Я говорю – вас встречать. Скоро придет венский поезд. А они говорят – мы не из Вены приехали. Мы там были давно. Я говорю – да? А откуда? Они говорят – из Венеции. Знаешь, как там красиво? Решили по дороге заехать в Венецию. Я говорю – представляю себе. Они говорят – жалко, что ты с нами не поехал. Надо было всем на поезде ехать. Очень удобно. Можно пересаживаться в любом городе, где захотел. Я говорю – а я вас тут уже десять дней жду. Марина смотрит на меня и говорит – ты же на нас не сердишься? А я думаю – десять дней. Десять поездов из Вены. Сколько тысяч людей, интересно, на них приехало?

Она говорит – знаешь, как там красиво? В Венеции.

26 июня 1998 года (вечер)

Отец сказал – поселим Михаила с его дeвyшкой в одном номере. Я говорю – как? А он говорит – очень просто. Ты ведь сам сказал, что они скоро поженятся. Я говорю – я сказал? А он говорит – или Михаил. Я уже не помню, кто сказал. Кто-то из вас. А что? Это важно? Я говорю – да нет вроде бы. Неважно. Только они еще не женаты. А он говорит – да перестань. Кого это в наше время волнует? Михаил будет нам только признателен. Вот увидишь. В таких делах всегда важно чуть-чуть подтолкнуть. Я говорю – кого? Он смотрит на меня и улыбается. Потом говорит – не «кого», а «что». Я говорю – что подтолкнуть? Он говорит – обстоятельства. А вообще эта Марина очень симпатичная дeвyшка. Передай Михаилу, что у него хороший вкус. Кого-то она мне напоминает. Ты не знаешь – кого? Я говорю – нет, не знаю. Он говорит – ну ладно. Но насчет вкуса ты ему все-таки передай.

А потом я пошел к Марине и сказал ей про идею отца. Она просто пожала плечами. Я говорю ей – а как это будет? Она говорит – да ничего. Говорит – я потерплю. Я говорю – а я? Она снова пожимает плечами. Я, говорит, видела этот номер. Там кровать и еще диван есть. Он как бы в другой комнате. Я говорю – двухкомнатный, что ли, номер? А она говорит – ну не совсем. Там есть такой как бы предбанничек. И я говорю – Воробьев в этом предбаннике будет спать? Она смотрит на меня и говорит – а ты хотел, чтобы я там спала? Я говорю – нет. И потом мы долго молчали.

27 июня 1998 года

Пришлось сегодня поехать к Пануччи. Отец говорит – ты же обещал. Сидели у них в гостиной, смотрели на стены. Дима без конца с ними разговаривал. Тоска зеленая. Отец перед этим сказал – ну, если не хочешь, ты, конечно, на ней не женись. Но времени-то все равно еще много. Сейчас надо просто познакомиться. Мало ли что произойдет за три года.

А я потом сижу у них в гостиной и думаю – действительно, мало ли что.

Воробьев говорит, что в Венецию – это Марина предложила поехать. Сказала, что надо дать мне немного времени. Я говорю – зачем? Воробьев говорит – я не знаю. Ты у нее спроси. Я говорю – а что вы там делали? Он говорит – ну ничего. Я говорю – как ничего? Он говорит – гoлyбей кормили. Я говорю – а еще? Он говорит – на пароходе катались. Я говорю – на каком? Он говорит – маленький такой. Ходит по всей лагуне. На нем можно уехать на остров Лидо. Я говорю – а что там, на острове? Он говорит – ну, рестораны. Туристы там. Всякая чепуха. Я говорю – а еще что вы там делали? Он говорит – да больше, в общем-то, ничего. Сидели на площади Святого Марка. Я говорю – на какой площади? Он говорит – Святого Марка. Там вообще все сидят. Кафе всякие, гoлyбей много. Столики стоят прямо на улице. Я говорю – классно. Он смотрит на меня и говорит – вообще-то нормально было. Жаль, что ты не поехал с нами на поезде. Я говорю – жаль. А он говорит – нет, правда.

30 июня 1998 года

Отец зашел сегодня в номер к Воробьеву с Мариной и говорит мне – опять здесь сидишь? Я говорю – в каком смысле «опять»? Он улыбается и говорит – вот когда сам соберешься жениться, тогда и узнаешь. Я говорю – что я узнаю? А он продолжает улыбаться и говорит – цену друзьям. Я говорю – в каком смысле? Он говорит – во всех. Особенно в том, насколько они будут готовы оставить тебя наедине с твоей избранницей. Так ведь, Марина? Она говорит – нет-нет, что вы, Павел Петрович. Сережа нам совсем не мешает. Нам здесь так весело втроем. А он говорит – втроем не бывает весело. Она смотрит на него и спрашивает – а как бывает втроем? Он говорит – втроем обычно бывает очень грустно. Но это все лирика. И потом обращается ко мне – я зашел за тобой. Сегодня вечером надо поехать в гольф-клуб. Я говорю – я не играю. А он как будто меня не слышит. Какая у вас интересная кровать, говорит. И смотрит на большую резную спинку. Потом говорит – надо же, какая красота! А что, интересно, здесь такое вырезано. Тут, кажется, целая история. Подождите, я сейчас альбом принесу. У меня где-то есть там такая же резьба. Или похожая. Пока он ходил к себе в номер, мы сидели и смотрели друг на друга. Потом он принес огромный альбом. Радостный, что все-таки пригодился. По крайней мере, не зря тащил эти кирпичи из Москвы. И Диму с собой привел. Говорит – вы знаете, древние греки в спальнях молодоженов на стены вешали изображения прекрасных богов. Считалось, что если в момент зачатия влюбленные смотрят на красивые лица, то и ребенок будет красивым. Вы верите в такие вещи, Марина? Она говорит – ну, я не знаю, Павел Петрович. Это как-то... А он говорит – обязательно надо верить. Не зря ведь вы с нами поехали. Посмотрите, какая у вас великолепная кровать. На такой кровати должны зачинаться только очень красивые дети. Так и сказал – «зачинаться». Меня чуть не вырвало. А Марина смотрит на него и улыбается. И Воробьев улыбается тоже. Даже Дима начал как-то так кривить лицо. Отец говорит – ну вот, точно. Я же вам говорил. Смотрите. В этом альбоме точно такая резьба. Что тут написано? Читаем – «Житие Иакова». Интересно, а кто это? Но резьба та же самая. Слушайте, неужели у них в гостиницах стоит такая древняя мебель? Что тут написано? Смотрите – XVI век. Да сколько же она может стоить? А Дима говорит – это кровать не настоящая, Павел Петрович. Они сейчас много таких копий делают. Модно. Стараются, чтобы под старину. Отец говорит – да? Жалко. Но все равно ведь красиво. Надо же – житие Иакова на спинке кровати. Интересно, кто же он был такой? Наверное, какой-нибудь религиозный деятель. Дима говорит – я не в курсе, но, если хотите, сегодня к вечеру все узнаю. Отец говорит – да-да, ты давай там, пожалуйста, подсуетись. И потом снова обращается к Марине – но дети все равно должны быть красивыми. А потом к Воробьеву – так что давай, Михаил. Не ленись. Через девять месяцев будем крестить итальянского мальчика. Вы, Марина, кого больше хотите? Мальчика или дeвoчку? Она смотрит на него, потом на меня и говорит – мы как-то еще не решили, Павел Петрович. Тогда он говорит – мальчика лучше. Хотя с ними тоже проблемы. Ты идешь или нет, Сережа? Машина давно ждет. Я говорю – а у тебя там еще много альбомов? Он говорит – есть. А что? Я говорю – ничего. Я лучше в гостинице посижу. Альбомы твои полистаю.

2 июля 1998 года. Ливорно

Это уже не Флоренция. Поэтому пишу на какой-то левой бумаге. Ночевал на вилле сына министра финансов. Теперь смотрю на море. Его видно прямо из окна. И слышно. Жду, когда приедет Марина. Уехала смотреть лошадей. Вдвоем с этим сыном. Он тоже лошадей очень любит.

Вчера отец сказал, что нас пригласили на вечер к министру финансов. Я сказал, что не поеду. Тогда он говорит – ты и так никуда не ездишь. Я один везде за тебя отдуваюсь. А я говорю – это не моя идея была. Он говорит – собирайся, короче. Хватит болтать. Синьор Пануччи с большим трудом раздобыл для нас это приглашение. У них сегодня двойной праздник. Синьор Кавальканти отмечает свое назначение на должность министра, а его сыну исполняется двадцать один год. Я говорю – о, совершеннолетний уже! Может, лучше он тогда женится на Паоле? Отец говорит – кончай нести ерунду. Опоздаем. Я говорю – а Воробьев с Мариной? Он говорит – слушай, дай ты им хоть немного побыть вдвоем. Ты же вечно сидишь у них в номере. Имей совесть. Я говорю – а что это такое? Он говорит – давай скорее. Там уже все собрались. Я говорю – и Паола? Он смотрит на меня и потом говорит – короче, давай махом. Ты замучил меня разговорами.

Когда приехали, было уже темно. Дима всю дорогу трещал про этого Кавальканти. Потом пошли в сад, и он начал громко считать – во сколько обошлось освещение целого леса. Я говорю – а чего он тогда не в Риме живет, если он министр финансов? Дима говорит – подождите. Все еще впереди. Это знаете какой большой успех для флорентийской политики? Синьор Кавальканти ведь был простым члeном парламента от Тосканы. А теперь представляете себе – как высоко он взлетел? Нет, вы представляете? Я говорю – я представляю, но, вообще-то, мне все равно. Пусть он будет хоть папой римским. А Дима говорит – не скажите. Для флорентийцев синьор Кавальканти теперь просто святой человек. Но папой он, к сожалению, стать не может. Я говорю – да? А почему? Он говорит – надо сначала быть кардиналом. А я говорю – но вы же сами сказали, что он святой человек. Тут вмешался отец и сказал – Сергeй, хватит придуриваться. И перестань пить эту гадость.

Когда выпили все, что было в стеклянном ведре, Дима сказал – пора подниматься наверх. Там сейчас будут танцы. Я говорю – танцевать будут? Вот эти в смокингах будут сейчас танцевать? А он говорит – ну, не так, как вы думаете. Это ведь не ночной клуб. Там у них целый оркестр. Другие танцы. Я говорю – например? Он говорит – вальс, танго. Вы умеете? Я говорю – нет. Папа умеет. А отец говорит – Сергeй, прекрати. Я говорю – чего прекрати? Сейчас папа станцует танго. А он говорит – перестань издеваться. Мне надоело уже. Я говорю – да?

Наверху Дима мне говорит – посмотрите, а это разве не Марина? Я говорю – где? Не может этого быть. А он говорит – вон там. Рядом с синьором Кавальканти. Я говорю – точно, Марина. Что она здесь делает? А Дима говорит – интересно, как она попала сюда без приглашения? Я смотрю на нее, потом на этого синьора Кавальканти и говорю – а почему это он такой молодой? У них что, в Италии такие молодые министры? Дима говорит – это младший синьор Кавальканти. У него день рождения. Его отец стоит вон там. Возле колонны. Видите? Я говорю – вижу. Плевать я на него хотел. Отец говорит – Сергeй, ты, кажется, много выпил. Что там они намешали в этот сироп? Дима говорит – ничего особенного, Павел Петрович. Фруктовый сок, немного вина. Это не должно быть крепким. Я говорю – нормальный сироп. Надо будет дома такой же сделать. Пойду к Марине, поговорю. Дима говорит – нельзя сейчас к ней подходить. Она ведь беседует с сыном хозяина дома. А нас еще не представили. Я говорю – ну так пойдем и представимся. Какие проблемы? Дима говорит – нельзя, подождите.

Но я-то уже пошел.

А там народу так много. И все прямо на дороге стоят. Толкаются. Но я Марину не выпускаю из глаз. Иду как штурман. Прокладываю курс. Слышу – сзади кто-то уже закричал. Похоже, стакан уронили. За столом надо пить, господа итальянцы. Стоя пить вредно. Хорошо еще, хоть танцы не начались. Если бы они начали вокруг меня танцевать, я бы тогда точно до другого конца зала уже не добрался. Закружили бы меня. А так просто стоят и болтают. А я тихонько сквозь них иду. Как ледокол. Ориентир – голова Марины. Исчезает время от времени, но я все иду. Русские не сдаются.

Дошел.

Говорю – привет.

Она говорит – о, какие мы уже пьяные.

Я говорю – классное платье. Где взяла?

При этом стараюсь отчетливо говорить. Проговариваю все звуки. Но трудно.

Она говорит – нравится? Специально для этой вечеринки купила. Знакомься – это синьор Кавальканти. Его зовут Маттео. Я говорю – здрасьте. А мы уже знакомы. Мне про вас Дима все рассказал. Вернее, про вашего папу. У вас очень крутой отец. Почти такой же, как мой. Только еще круче. Как вы с ним справляетесь? Потому что я с моим не справляюсь никак. Неуправляемый такой папаша.

Марина говорит – подожди, подожди, Сергeй. Он не понимает по-русски. Хочешь, переведу ему на английский язык? Я говорю – а на фига? Ты, вообще, откуда взялась? Как ты сюда попала? Ты знаешь, что я чуть не умер, пока ждал тебя из Москвы? А ты была со своим Воробьевым в Венеции. Как ты попала сюда? Чем вы там занимались?

И в этот момент прямо у меня над головой заиграла музыка. Грохнула изо всех сил.

Точно, как обещал Дима.

Вальс.

Я поднял голову, чтобы посмотреть, и потолок надо мной начал кружиться. Оркестр сидел на балконе. Где-то на втором этаже. Или на третьем. Я не успел рассмотреть. Кто-то меня поймал за плечо. Если бы не поймали – я бы, наверное, упал. Потом посмотрел вокруг, а Марины уже нигде не было. И этого Кавальканти. Все кружились. Весь зал кружился вокруг меня. Я думаю – как это они не падают? Я бы на их месте точно упал. Кружатся как заведенные. Летят по всему залу. И музыка ревет прямо над головой.

А потом снова увидел Марину.

Она кружилась с этим сыном министра.

И я подумал – чтоб они сдохли, все эти сыновья. Прямо в свой день рождения. Посреди зала, где все кружатся.

Я понял, что я ненавижу вальс.

2 июля 1998 года. Ливорно (после обеда)

Марина все еще не приехала. Наслаждается лошадьми. Дима говорит – пойдемте к морю. Я говорю – меня от него тошнит.

Если она не появится через два часа, я вернусь во Флоренцию. Отец звонил уже два раза. Спрашивал – присылать машину за мной или нет. Я ему говорю – а Марина? Он говорит – она все еще там? Я говорю – нет. Она уехала на конюшню. Он говорит – и Михаила до сих пор нет. В гостинице не ночевал. Ты выяснил, как она попала вчера на этот вечер?

После вальса было еще много всего. Танец за танцем. А я сидел на диванчике и думал – у них что, ноги железные? Разве можно танцевать без конца? Как будто прилипли друг к другу. Взять гранату и кинуть на балкон, где сидит оркестр. Чтоб не играл.

Или подойти и толкнуть.

А Дима говорит – когда закончатся танцы, все поедут в Ливорно. К синьору Маттео. У него там своя вилла. Я говорю – зачем? Он говорит – кататься на яхте. Синьор Маттео – великолепный яхтсмен. Я говорю – он великолепный уpoд. Дима говорит – не скажите. Самый завидный жених. За ним теперь охотятся все итальянские невесты. Настоящий принц. Говорят, в герцогском доме в Монако начали наводить о нем справки. У них там тоже принцессы. Я говорю – а в жoпу он пошел. Дима смотрит на меня и молчит. Я говорю – чего смотришь? И ты пошел в жoпу.

Потом все стали садиться в машины. Началась толкотня, и я потерял Марину из вида. Заметил их только на улице. Она садилась с этим Маттео в спортивный автомобиль. Я нашел отца и сказал, что хочу поехать в Ливорно. Он говорит – хорошо. Тогда я отправлю Диму с тобой. Я говорю – только в другой машине.

Пока ехали, я все время искал этот спортивный автомобиль. Но в темноте ни фига ведь не видно. То одна машина обгонит, то другая. Только огоньки светятся. Я говорю шоферу – быстрее давай. А он смеется. Не понимает. Еще итальянки какие-то без конца на меня наваливаются. Чуть не задохнулся от этих духов. Кончайте, говорю им, толкаться. Дуры, что ли, совсем? Сами вальс только что танцевали. Мне надо одну спортивную машину догнать. А вы мне мешаете. Понятно? А они лезут целоваться. Пьяные уже совсем. Я говорю – отвяжитесь, дуры. Мне надо в Ливорно. А они кричат – Ливорно, Ливорно! Браво, Ливорно! Я говорю – чего разорались? В театре, что ли? Давай быстрее, шофер. А то меня сейчас вырвет.

Когда приехали, я сразу увидел этот спортивный автомобиль. Рядом с причалом. В автомобиле никого не было.

Я говорю – а где синьор Маттео? Хозяин ваш где? Вокруг все смеются. Наливают мне шампанского из разных бутылок. Облили пиджак. Я думаю – где этот Дypaцкий Дима? А они тянут меня в разные стороны. Потом в небе как долбанет. И начался фейерверк. Вокруг все кричат, обливают друг друга шампанским. Я им кричу – не лезьте ко мне. Где ваш Маттео? Они целуются, хохочут, хватаются за меня. Потом я смотрю – на яхте возле причала Марина стоит. Стоит и куда-то вверх смотрит. На фейерверк. А рядом этот Маттео.

2 июля 1998 года. Ливорно (почти вечер уже)

Я уезжаю отсюда. Достали они меня. Только что позвонил отцу. Сказал, чтобы прислал машину. Он говорит – Воробьев наконец появился в гостинице.

Поеду поговорю с ним. Непонятно, как она вчера попала на этот вечер.

Они вернулись часа полтора назад. Я говорю – ну, как местные лошади? Она говорит – классно. Никогда еще не каталась на таких лошадях. Умней человека. Я говорю – на человеке ездить прикольней. Она говорит – ты о чем? Я говорю – да так. Не обращай внимания. Познакомила бы ты меня со своим Маттео. А то от него тут все прямо без ума. Она говорит – он не мой. И я тебя с ним вчера уже познакомила. В это время как раз этот самый Маттео к нам подошел. Она ему что-то по-английски сказала. Он посмотрел на меня, улыбнулся и поманил за собой. Мы пришли к нему в кабинет, и Марина сказала, что он хочет сделать мне подарок. Я говорю – круто. Давно мечтал. Он открывает какой-то шкаф и вынимает оттуда пистолет. Маленький револьвер с таким коротким дулом. Марина говорит – нравится?

А я смотрю на него и думаю – ну, наконец-то.

2 июля 1998 года. Снова Флоренция (очень поздно)

Воробьев не знает, когда Марина познакомилась с этим Маттео. Он вообще о нем ничего не слышал. Говорит – это что, такой футболист? Я говорю – при чем здесь футболист? Это совсем другой человек. Просто она откуда-то его знает. Когда я ее там увидел, она с ним уже разговаривала. А он говорит – разговаривала? Так это нормально. Ты что, Марину не знаешь? Ей только надо было туда попасть. А разговаривать она может уже с кем угодно. Хоть с принцем Уэльским. Я, правда, не знаю – есть такой? Я говорю – при чем здесь принц Уэльский? Как она туда попала? Он говорит – нормально попала. Купила себе платье и вошла. Охранникам немного мозги вправила. Они ее сначала не хотели пускать. Я говорю – а как она туда добралась? И где ты ночевал? Почему у тебя ссадины на лице? Ты что, с кем-нибудь дрался? Я вообще ничего не понимаю. Что происходит? А он смотрит на меня и говорит – ты успокойся сначала. Чего ты орешь? Таким тихим голосом сказал, а сам на меня смотрит. И я на него смотрю. Молчали, может, минуту. Потом я ему говорю – ну ладно. Как она туда попала, в конце-то концов? Он говорит – хочешь узнать? Завтра тебе расскажу. Утром. Я больше суток из-за нее не спал. Достали вы меня с этой Мариной.

3 июля 1998 года

Воробьев еще не проснулся. Дима тоже не приезжал. Может, он все еще в Ливорно? А Марина?

Отец говорит – чего так рано вскочил? Я говорю – а сколько времени? Он говорит – пять утра. Я говорю – в соседнем номере шумят очень сильно. А он говорит – это американцы. Позавчера еще начали свой День независимости отмечать. Как русские, ей-богу. Я говорю – ты спи. Я пока один посижу. А он говорит – слушай, ты в последнее время какой-то странный. Чего ты нервничаешь? Ну не хочешь жениться – так не женись. Никто тебя заставлять не будет. Я ведь не знал, что она такая, ну, некрасивая. Я говорю – да-да, я понимаю. А он говорит – опа. Это они драться, что ли, там решили с утра? Слышишь? Я говорю – слышу. А он говорит – их уже разнимали. Полиция приезжала в тот вечер, когда ты уехал в Ливорно. Никого с собой не забрали. Любят американцев. Или рассчитывают на их доллары. Они тут на свои праздники много оставят. Как там было-то? Я говорю – где? Он говорит – в Ливорно. Я говорю – нормально. Салют смотрели. Он говорит – а еще? На яхте катались? Я говорю – я не успел. Может, они потом без меня поплыли. Он говорит – а Марина? Я говорю – что? Он говорит – она-то там с какого боку? Я говорю – я не знаю. Он говорит – надо же, какая сообразительная дeвyшка оказалась. Меня даже сам министр потом про нее спрашивал. Ему было интересно – с кем это его сын все время танцует. Слушай, а как она все-таки там очутилась? Ты ее об этом спросил? Я говорю – нет. Не спросил. Он говорит – а чего так? Я говорю – да плевать на нее. Не все ли равно, как она там очутилась?

3 июля 1998 года (10 утра)

Воробьев сказал – ты что, Дypaк, что ли? Я ведь тебе говорил, что я целые сутки не спал. Я говорю – я уже пять часов жду, когда ты проснешься. А он говорит – нет, ну ты точно Дypaк. На фиг ты меня разбудил? Я ведь теперь не усну больше. Кто это там орет? Я говорю – это американцев приехала полиция забирать. Из двести второго номера. А он говорит – ну, слава богу. Так им и надо, придуркам. Надо было еще больше им навалять. Ладно, проходи. Так и будем торчать, что ли, здесь в коридоре? Я говорю – это ты с ними вчера подрался? Он говорит – я не дрался. Дал в морду им пару раз, чтобы знали, уpoды. Я говорю – а как ты к ним в номер попал? Он говорит – это не я к ним попал. Это они меня нашли в одном месте за городом. Я там пытался машину поймать. Без денег. А они меня бесплатно довезли. Узнали, что я с ними из одного отеля. У них куча бабок. Показывали их мне. Целый чемодан. Не настоящий чемодан, а, знаешь, такой кейс для документов. Но полный. Придурки несчастные. Выиграли в Лас-Вегасе до фига. Всю дорогу орали – вива, Лас-Вегас! Теперь в Монте-Карло намылились. В Европу. Пусть лучше в кутузке посидят. Уpoды. Я говорю – а почему без денег? Я же тебе давал. В Москве еще. Целых пять тысяч. Ты что, не успел поменять? Он говорит – я-то успел. Только их уже нету. Я говорю – как это нету? Пять тысяч долларов. Я бы так быстро не смог потратить. Он говорит – и я бы не смог. А ты видел на Марине новое платье? Я говорю – черное? Он говорит – ну да. Я говорю – ну и что? Не может же платье стоить пять тысяч долларов. Он говорит – я тоже так думал. Я говорю – ни фига себе. Она что, выпросила у тебя пять штук? Он говорит – даже и просить не стала. Просто сказала, чтобы я заплатил. Сказала, что без такого платья ей на этот долбаный вечер никак не попасть. Сказала, что ей туда надо. Хоть тресни.

Я говорю – так, значит, это ты ее туда привез. Он говорит – ну да. Последние лиры на такси истратил. Я говорю – а откуда она адрес узнала? Он говорит – Дима ваш про этот вечер три дня всем трещал. Она в итоге у него все спросила. Я говорю – понятно. А что было потом? Он говорит – я же тебе сказал. Меня нашли эти американцы и привезли обратно в отель. А по дороге я с ними подрался. Я говорю – они тебя вечером привезли. А до этого где ты был? Где ты ночевал? Он говорит – нигде. Шарахался там вокруг этой виллы. Я говорю – всю ночь? Он говорит – а ты как хотел? Я же тебе говорю – у меня денег не было ни копейки. А Марина твоя меня бросила. Только ручкой махнула из-за ворот. Тебя же, говорит, все равно туда не пустят. Ты в джинсах. А там все в смокингах, типа. Все при делах. Короче, я там всю ночь тусовался. Среди ночных холмов Италии.

Я смотрю на него и говорю – круто она кинула тебя, Воробьев. Он говорит – да? А тебя?

3 июля

Конец. Больше ничего не будет. Никогда. Потому что отец вышел в коридор и сказал – ты долго тут будешь маячить? И я сказал – долго. А сколько время уже? Он говорит – девять. Иди, ты же футбол собирался смотреть. Я говорю – собирался. Он говорит – ну, иди. Середина второго тайма. Я говорю – да? А когда начали? И он убежал. Потому что там гол забили. А я пошел за ним. Ноги болели уже. Но дверь в номер оставил открытой. И все равно ее пропустил. Услышал только, когда они начали там ругаться. Я даже не знал, что она может так громко кричать. На весь коридор. Пришлось дверь к отцу в номер закрыть. Хотя телевизор у него орал как cyмacшедший. А Воробьев мне говорит – стучаться, блин, надо. Она стоит напротив него и говорит – да подавись своим платьем. Он говорит – Дypa. Она берет себя за самый низ и стягивает его, как кожуру, через голову. Потому что ей жарко. Пошел ты – она говорит и бросает в него платьем. А я стою и смотрю на них. И она стоит между нами. Без ничего. Воробьев говорит – а трусы на память итальянцу оставила? Как его там зовут? Эй, пацан, как зовут итальянца? Я говорю – Маттео. Сын министра финансов. Воробьев смеется и говорит – клево. Теперь у нашей Марины даже министры есть. Таких, как мы с тобой, ей уже даром не надо. Я говорю – как вы меня достали. Он смотрит на меня и говорит – убери пистолет. Ты где его взял? А я говорю – Маринин друг подарил. Нравится? А он говорит – убери его. А то я не знаю, что сделаю. Я говорю – не знаешь? Он говорит – убери. Но я не убрал. Курок уже легко оттянул, потому что весь день тренировался. И говорю им – пока, придурки. Ну и достали же вы меня. И приставил его себе к уху. Они замолчали и смотрят. А потом Воробьев прыгнул и дернул пистолет на себя. А я уже надавил. И в руку толкнуло. А Марина смотрит на него и молчит. И потом опустилась рядом с ним на пол.

И тут я подумал – вот и конец. Больше ничего не будет.

Осень

Михаил

После возвращения из Италии Павел Петрович предложил мне переехать жить к ним. Он сказал, что очень признателен и ему бы хотелось, чтобы я чувствовал себя полноправным члeном семьи. Я ответил, что и так чувствую себя нормально, и тогда он просто дал мне пять штук.

Деньги оказались кстати, потому что как раз начался этот Дypaцкий кризис. Две тысячи долларов я отвез матери в Калининград, а когда вернулся в Москву, те три штуки, которые у меня оставались, можно было продать уже просто по баснословной цене. Поползли слухи, что в Москве скоро начнется голод. О таких вещах я читал только в детстве в книжках про войну, поэтому меня это сильно не задело.

У меня по-прежнему оставался «мой» «Лэндровер», и я каждый день, как на дежурство, приезжал к ним домой. Сергeй больше не выключал при моем появлении компьютер. Он пожимал мне руку, а потом мы молча сидели в его комнате, занимаясь каждый своим делом. Вернее, он занимался своим делом, а я смотрел ему через плечо.

Мне нравилось так сидеть. Я мало что понимал во всем этом Интернете, особенно когда он заходил на англоязычные сайты, но тишина в его комнате, мягкое кресло и приглушенное жужжание компьютера убаюкивали меня, как в детстве. Я закрывал глаза и видел себя маленьким мальчиком на диване, когда за окном темнеет и густыми хлопьями идет снег. У меня температура, поэтому в школу я завтра уже не пойду. Мама укрыла меня одеялом, включила телевизор и села в наше старое кресло с клубком ниток и тонкими спицами в руках. Я могу дотронуться до нее, и тогда она поворачивает голову и улыбается мне в ответ. «Осторожно, – говорит она. – Я считаю петли. Подожди немного. Сейчас принесу тебе что-нибудь». Она встает и идет на кухню, а я прячу голову под одеялом и улыбаюсь в темноте. Мама вяжет мне свитер.

Иногда он начинал объяснять мне, что там было к чему у него в Интернете, но я плохо слушал, и в конце концов он отворачивался, оставляя меня в покое.

О Марине мы больше не говорили. Это имя было теперь под запретом. Не знаю, что у них там произошло, пока я валялся в этой частной клинике, но, когда меня выписали, ее уже не было в Италии. Однажды я заикнулся насчет ее в присутствии Павла Петровича. Он ничего не ответил, но так нахмурился, что мне пришлось сделать вид, будто бы я оговорился. «Нельзя так нельзя», – сказал я себе, тем более что для меня так выходило даже удобней.

В общем, все шло вполне гладко, пока однажды она вдруг не позвонила.

– Привет, – тихо сказала она, и я сразу узнал ее голос. – Как дела?

– Нормально. А у тебя как?

– У меня все хорошо.

– А-а, – сказал я, и мы помолчали.

– Ты не мог бы мне помочь?

– Я не знаю. А что нужно сделать?

– Я хочу переехать на дачу.

– Да?

– Мне нужна машина, чтобы перевезти вещи.

– Это не моя машина.

– Я знаю. Но ты можешь ничего им не говорить.

– Мне это не очень нравится.

– Что?

– Не говорить.

– Почему?

– В прошлый раз все это плохо закончилось.

– Господи, мне нужно только вещи перевезти.

– Это не Господи, а всего лишь я.

– По-прежнему любишь шутить?

– А что еще остается?

Она помолчала.

– Ты поможешь мне или нет?

– Я не знаю еще.

– А когда будешь знать?

– Может быть, попозже.

– Хорошо, я перезвоню тебе вечером.

– Не надо. Я тебе сам позвоню.

Когда она положила трубку, я подумал, что голос у нее был очень усталый. В институте, наверное, много задают.

Вернувшись вечером от Сергея, я позвонил ей и сказал, что согласен.

* * *

Если бы меня спросили, почему я согласился, я бы, наверное, ответил, что сам не знал почему. Все эти проблемы в Италии, весь этот бардак в конечном счете вышел боком не кому-нибудь, а одному только мне. Сережина пуля разбила левую ключицу, и мне до сих пор стоило большого труда делать некоторые движения. Временами было больно до слез. И главное, я прекрасно знал, кто был тому причиной. Если даже не принимать близко к сердцу тот случай с платьем за пять штук.

И все же я согласился.

Почему?

Правда, на эту тему зародилось у меня одно подо– зрение. Дело в том, что, пока я валялся в итальянской больнице, сердобольный Дима притащил мне целую кучу разных книг. «Не хочу, чтобы вы здесь умерли от скуки. Вы и так уже за всех нас достаточно пострадали». Надо сказать, у него был изысканный вкус. Все книжки были из школьной программы. Сначала я по привычке использовал их как снотворное, но потом, когда уже совсем не мог спать, начал от нечего делать их перелистывать. Благо одна рука у меня была свободна от гипса. Я лежал на спине, задрав левую руку в пионерском салюте, а правой мусолил страницы Диминых книг, время от времени постанывая от боли.

И вот в одной из этих книжек, кажется, у Толстого, был один мужичок, о котором я теперь вспомнил. Не то чтобы там была такая же ситуация, как у меня, но он тоже согласился на встречу, сам не врубившись почему. Вернее, это он так говорил. Объяснил самому себе собственную неожиданную сговорчивость. А на самом-то деле все он врубился. Он просто хотел ее увидеть, поэтому и сказал «да». Так что, если тpaктовать по Толстому, у меня теперь тоже выходило что-то в этом же роде. Значит, и я хотел увидеть Марину. Короче, фиг их знает, всех этих классиков. Я совсем запутался и решил, что завтра посмотрим. Утро вечера мудренее, в конце концов.

* * *

На даче было хорошо. До этого недели две без конца моросило, а тут неожиданно выглянуло солнце. Сквозь пушистые верхушки сосен островками проглядывало синее небо. Для конца октября оно было, пожалуй, даже чересчур синим. Редкие среди зеленых елей березы светились красным и желтым.

Больше всего на свете я люблю осень. Когда наступает осень, мне хочется послать всех подальше и сидеть на траве с желтым березовым листочком в зубах. Осенью, мне кажется, я становлюсь самим собой. Правда, это все ненадолго.

Марина стала совсем другая. Она заметно осунулась и похудела. Глаза на бледном лице казались теперь значительно больше. Кожа стала почти прозрачная. Вокруг глаз наметились темные круги. В ее движениях появилась скрытая осторожность и даже как будто робость. Вначале меня это удивило, но я тут же решил, что это не мои проблемы. Может, она заболела или еще что-нибудь.

Несмотря на то что высокий бревенчатый дом спрятался в густой роще, я смог подъехать прямо к крыльцу. Маленький Мишка тут же выскочил из машины и с криком убежал куда-то назад.

– Ворота хочет закрыть, – сказала Марина.

– Понятно, – ответил я.

– Чувствуешь, какой запах? Листья уже начали опадать.

Я открыл дверцу и с наслаждением втянул воздух.

– Нравится? – сказала она.

В следующие полчаса мы не обменялись ни словом. Я молча таскал вещи, стараясь не потревожить левой руки. Марина чем-то занялась на кухне. Мишка сначала играл большим оранжевым мячом, а потом стал собирать опавшие листья.

– Слушай, – обеспокоенно сказала она, вдруг появляясь на крыльце. – Я совсем забыла про твою рану. Тебе же нельзя, наверное, тяжелое поднимать?

– Ничего. Я уже закончил.

Она долго смотрела на меня, вытирая руки о фартук. Потом заправила за ухо упавшую на глаза прядь.

– Я чуть не умерла тогда от стpaxa.

– Могу себе представить, – сказал я.

– Я сначала подумала, что он тебя убил.

– Я сам так подумал.

– У тебя на футболке было такое большое пятно.

– Теперь все в порядке. Я купил себе новую.

– В коридоре все начали кричать, а я стою гoлая. Ты лежишь в луже крови, и Сережа там... с этим пистолетом в руках...

– Ужасная картина.

– Ты злишься на меня?

– Не то слово, – улыбнулся я.

Она снова заправила непослушную прядь и отвела глаза в сторону. Я видел только ее профиль, но вдруг понял, что она старается скрыть от меня слезы.

– Прости меня, – тихо сказала она. – Я этого не хотела.

– Все в порядке, – ответил я.

– Прости меня, – повторила она.

В этот момент к ней подбежал маленький Мишка и дернул ее за фартук:

– Дай спички.

– Зачем? – сказала она, стараясь не глядеть в мою сторону.

– Дай! Я буду дворник. Дворники жгут листья.

– Пойдем, – сказал я. – У меня есть зажигалка.

– Только я сам подожгу!

Через десять минут весь участок заволокло горьким дымом. Мишка собрал большую кучу опавших листьев, но все они были очень сырые, и костер никак не хотел разгораться.

– Подожди, я сейчас немного бензина принесу, – сказал я, вытирая слезы.

Он остался сидеть на корточках у дымящейся кучи, ковыряясь в ней веточкой, кашляя и время от времени подбрасывая в нее шишки.

– А где Илья Семенович? – спросил я у Марины, которая снова выглянула на крыльцо. – Чего он с нами-то не поехал?

– Он умер, – сказала она.

– Как умер?

Она сообщила об этом настолько спокойно, что я вначале просто ей не поверил.

– Обыкновенно. Шел по улице, упал и умер. А ты думал – я просто так решила зимой на даче жить? Для собственного удовольствия? Хорошо, что он ее купил несколько лет назад у одного профессора. Хотел, чтобы Мишка летом свежим воздухом больше дышал.

– Почему он умер?

Ее спокойствие казалось мне сверхъестественным.

– У него было плохое сердце. Очень плохое. Но он не доверял врачам.

– Что, совсем не лечился?

– Он говорил, что они специально прописывают ему всякую дрянь, чтобы вытянуть из него побольше денег.

– Где бензин? – толкнул меня в бок маленький Мишка.

– Блин! – скривился я от боли.

– Осторожней! – закричала Марина. – Отойди от него!

– Ничего, все нормально, – прошипел я. – Просто немного неожиданно.

– Он обещал бензин.

– Прости, малыш, я совсем забыл. Сейчас мы с тобой нальем. Держи вот этот шланг. Нет, не так. Держи за другой конец. Вот молодчина. Ну, теперь беги, вылей все это прямо на кучу.

– А она загорится? – он поднял ко мне смешное перепачканное лицо.

– Куда она денется.

– Миша, иди сюда, – сказала Марина. – Надо лицо помыть.

– Сама иди!

– Эй, подожди-ка, – сказал я. – Дай мне. Я лучше сам вылью.

– Я помою лицо, – тут же с готовностью закивал он.

– Да нет, знаешь, не в этом дело.

– А в чем? – он настороженно нахмурился.

– Это опасно. Ты можешь обжечься. Любишь ходить к врачам?

– Нет. От них папа умер.

Я посмотрел на Марину. Она вздохнула и покачала головой.

– Короче, давай сюда. Ты все равно волшебный огонь не умеешь делать.

– Волшебный огонь? – В глазах у него засветился интерес. – А как это?

– Очень просто. Хочешь, покажу?

Он с готовностью протянул мне банку.

– Так ты решила всю зиму на даче жить? – спросил я Марину через пять минут, поднимаясь на веранду.

Она посмотрела туда, где вокруг высокого пламени прыгал Мишка.

– Он не обожжется?

– Вроде не должен.

– Я не знаю, – вздохнула она. – А что еще остается? Денег почти нет. Когда он умер, пришли какие-то люди и забрали пpaктически все. Они сказали, что он им очень много был должен. Вот я и сдала квартиру.

– У него же какой-то бизнес на рынке возле «Будапешта»?

– После похорон я зашла туда. – Она замолчала.

– Ну и что?

– Там были чужие люди.

– Надо было забрать хоть товар. Он же чем-то торговал. Должно ведь было что-то остаться.

– Они сказали, чтобы я уходила. Сказали, что заберут Мишку, если я появлюсь еще хоть раз.

– Такие крутые?

– Не знаю. Сказали, что заберут. Я испугалась.

– А раньше ты их видела когда-нибудь?

Она нахмурила лоб:

– Один из них, такой невысокий, однажды заходил к нам домой. Деньги приносил или еще что-то...

– Помнишь, как его зовут?

– Нет. Я запомнила его только из-за татуировки. У него вот здесь на правой руке выколот спортивный автомобиль.

– Автомобиль? – я удивился.

– Ну да. Очень красивый. «Феррари».

– А ты откуда знаешь, что это «Феррари»?

Она вдруг замолчала.

– Ты что, в машинах начала разбираться?

– Меня Маттео научил, – после небольшой паузы сказала она.

Теперь настала моя очередь смутиться.

– Да?.. Ну ладно... А эта татуировка... Странно как-то... Автомобиль...

– Сейчас в Москве много салонов, – заторопилась она, довольная, что мы поменяли тему. – Все, что хочешь, могут тебе наколоть. Причем все татуировки цветные, очень высокого качества. В принципе, есть настоящие художники.

С минуту мы помолчали.

– Так у тебя как с деньгами-то? – наконец сказал я.

– Пока хватит. В домоуправлении я оформила, как будто мы с Мишкой уехали к родне. Меня там начальник один пожалел. Они с отцом выпивали. Так что за квартиру платить не надо. Телефон я отключила. Если бы не этот обвал рубля, вообще могло бы надолго хватить. На новую квартиру копили. Дров здесь запасено на всю зиму.

– У тебя все в рублях?

– Отец доллары ненавидел. Патриот.

– Надо было тебе поменять.

– Кто же знал, что у них так все обернется.

– Уpoды, – сказал я.

Когда мы вышли на крыльцо, маленький Мишка все еще бегал вокруг костра.

– Как дела у Сережи? – тихим голосом спросила Марина.

– Нормально.

– Сидит у компьютера?

– Целыми днями.

Мы опять замолчали, не зная, что тут еще можно сказать.

– Может, останешься с нами чай пить? – наконец сказала она.

– Нет, спасибо, как-нибудь в другой раз.

– Ты еще заедешь?

– Не знаю.

– Заезжай. Мы теперь совсем одни.

– Не знаю. Придется Сергею что-нибудь врать.

– А что ты сегодня сказал?

– Сказал, что поехал к зубному.

– У тебя что, зубы болят?

– Нет. Надо было что-нибудь придумать.

– Не нравится врать?

– Нет, – сказал я. – Надоело.

Уже сидя в машине, я посмотрел на нее в зеркало у себя над головой. Она стояла на крыльце и куталась в большую мужскую куртку. Порыв ветра неожиданно растрепал ее волосы. Она подняла руку, чтобы привести их в порядок. Мишка наконец бросил свой костер и подбежал к ней, схватив ее за колени. Одной рукой она обхватила его, а другой помахала мне, как будто знала, что я смотрю на нее в зеркало.

«Надо что-то решать с этим татуированным», – сказал я себе.

Времени, судя по всему, оставалось не так много.

* * *

На рынке около «Будапешта» в эти дни было особенно людно. Народ стремился поскорее избавиться от рублей, которые с каждым днем стремительно падали в цене. В том, чтобы копить их теперь, не было ни малейшего смысла. Тот, кто не успел потратить их сегодня, завтра мог купить на них уже значительно меньше. Сбережения таяли в карманах, как серый провонявший лед, который вынули из холодильника. Дома сидели только совсем нищие и те, у кого бабки лежали на заграничных счетах. Ни тем ни другим суетиться уже было не надо. Первые давно потеряли все, что у них было. Вторые давно прикарманили все, что потеряли первые. Поэтому на рынках болталась та самая третья сила, которая все еще не определилась, куда ей приткнуться – к первым или ко вторым. Эта неопределенность нервировала людей. Делала их больными, злыми и некрасивыми.

– Да чтоб он, *****, сдох, этот Ельцин со своим Чубайсом! – кричала на весь рынок седая старушка.

Волосы у нее выбились из-под платка, лицо побагровело, а маленьким сухим кулачком она грозила куда-то вверх и время от времени плевалась. Покупатели не обращали на нее особого внимания, лишь хмуро косились в ее сторону. Двое пацанов в форме ОМОНа вообще старались ее не замечать. Они болтали с девчонками в ярких куртках, которые то и дело выдували огромные пузыри из жевательной резинки, лопали их и громко смеялись.

– Пусть они перетpaxaют друг друга там у себя в Кремле! Пидopасы! – не унималась старушка. – Сожрали всю мою пенсию! Хлеба не могу купить! Внуку ноги в Чечне отрезали! Коляску бесплатную и ту дать не могут! Проклятая страна! Ебаная Россия!

Она захлебнулась криком и наконец замолчала. Я постарался быстрее проскочить в другой конец рынка.

– Купите спортивные штаны, – потянула меня за рукав женщина лет сорока.

Она стояла прямо у забора, развесив свой товар на гвоздях. Часть тряпок лежала перед ней на расстеленных на земле газетах.

– Мне не нужны спортивные штаны. Я спортом не занимаюсь.

– Купите тогда своей подруге. Хороший подарок. Итальянские, великолепного качества.

– Ну, разве что итальянские...

– Девяносто рублей. Отдаю за бесценок.

– Это сколько на доллары будет?

– А вы долларами собираетесь платить? – интерес в ее глазах заметно усилился.

– Какой сегодня курс?

– За ним теперь не уследишь. Каждый день разный. Говорят, что может упасть обратно до семи рублей.

– До семи рублей? Вряд ли. В Белом доме не все еще наварились.

Она посмотрела туда, где по-прежнему громко разорялась матерной бранью старушка.

– До чего людей довели!

– Да уж, – поддакнул я. – Если я вам дам десять долларов, вы поможете мне в одном деле?

– Ради бога! – она даже всплеснула руками. – Конечно, помогу. Что вы хотите?

– Я хочу узнать об одном человеке... Вы были знакомы с Ильей Семеновичем? Он здесь торговал...

– Так он же умер!

– Я знаю. Меня интересуют те люди, которые теперь управляют его магазином.

Женщина на секунду нахмурилась и пристально посмотрела мне в лицо.

– Вы из ФСБ?

– Нет. – Я даже рассмеялся. – С чего вы взяли?

– Теперь Сашей Мерседесом многие интересуются.

– Кто это – Саша Мерседес?

– Вы точно не из ФСБ?

– Могу удостоверение показать.

– Вам шуточки! А мне надо на хлеб заpaбатывать. Я не могу это место потерять. И так уже на самый край загнали. Покупатели сюда почти не доходят. А кто будет моих девок кормить? Из ФСБ, наверное, не придут с денежным пособием!

– Я не работаю в ФСБ. Могу на Коране поклясться.

– Вы что, мусульманин? – она снова подозрительно уставилась мне в лицо.

– Да нет, это я просто шучу.

– Шутник... А где ваши десять долларов?

– Вот, возьмите.

Она посмотрела бумажку на свет, плюнула на нее и потерла двумя пальцами.

– Краска не слазит? – сказал я.

– А вообще, он, конечно, гад, – вздохнула она, убирая банкноту в карман своего серого плаща.

– Кто? – я немного опешил.

– Саша Мерседес, кто еще? Вы же про него спрашиваете. Пока Илья Семенович был жив, он так себя не вел. Куда ему! На рынке-то всего без году неделя. Это теперь он совсем распоясался. Делает что захочет. Сгоняет людей с их законного места. У меня три года был свой прилавок в самом центре рынка. А сейчас я у забора стою. Спасибо, хоть за ворота не выгнали. Там тоже из-за этих старушек теперь не протолкнешься. Продают всякую чепуху.

– Он что, боялся Ильи Семеновича?

– Илью Семеновича все боялись. Знаете, какие у него были связи! От этого на рынке все шло по правилам. Платишь за место – и стоишь, сколько хочешь. А теперь Саша заставляет по часам платить. Выходит чуть ли не в три раза больше. А кто не может столько заплатить, тех выгоняют к забору. Да тут еще доллар подскочил как ошпаренный. За квартиру, за институт для старшей теперь нечем платить.

– Получается, этот Саша теперь занял магазин Ильи Семеновича?

– Он теперь все тут занял. И не Саша, а Саша Мерседес.

– Странное какое-то имя. Почему его так зовут?

– А может, возьмете еще вот этот свитерочек? – неестественно громко сказала она, сделав Дypaцкое лицо. – За полцены уступлю. Нигде больше такой не найдете.

– Свитерочек? – озадаченно повторил я.

В этот момент откуда-то сзади вынырнул потрепанный человек с испитым лицом.

– Зайди сегодня к Саше, – буркнул он, обращаясь к испуганной продавщице. – Тебе же вчера говорили. Чего ты не пришла?

– Надо было дочку из школы встречать, – тихо ответила она.

– Ты зайди сегодня, – настойчиво повторил он. – Тебя же люди ждут.

– Дай мне покупателя обслужить!

– Обслужи, обслужи. – Он быстро скользнул по мне взглядом. – Только не задерживайся.

– Как они меня достали! – в сердцах сказала она, когда потрепанный человек исчез. – Лезут и лезут.

– А что им надо?

– А вы как думаете? Денег, конечно. Чтоб он подох, этот Саша! Вместе со своими машинами.

– Он что, любит автомобили?

– Еще как. Его поэтому Сашей Мерседесом и зовут. Обклеил весь магазин плакатами и сидит там как прыщ, любуется на свои машинки.

– А скажите, у него нет вот здесь, на руке, татуировки с изображением спортивного автомобиля?

– Да у него где их только нет! Если бы мог, так, наверное, на заднице бы себе машину выколол! Идиот несчастный!

– Нет, нет. Меня интересует татуировка вот здесь, на правой руке.

– Да есть у него там наколка, – раздраженно махнула она рукой. – Чтоб он подох! Никакого житья на рынке от этих его машин не стало. Недавно соревнования устроил. На целый день торговлю у всех закрыл.

– Какие соревнования? – удивился я.

– Какие бывают соревнования? Обыкновенные. Расчертили между рядами трассу, назначили судью и стали гонять на своих машинах. Артистов даже знаменитых пригласили. Один такой, знаете, высоконький. Раньше очень известный был. Про войну все время снимался. Ему военная форма сильно идет. Чурбаков, кажется. У него еще есть любовница, певица знаменитая. Сытенькая такая. Может быть, по телевизору видели? Люба, кажется, зовут. Да, точно, Люба. Подвывает так жалобно, когда поет.

– Как же они между прилавков на машинах ездили?

– Машины-то у них были не настоящие.

– Как не настоящие?

– Конечно, не настоящие. Разве бы они смогли здесь на настоящих машинах ездить? Какой вы смешной! У них были модели. А разве я не сказала? – Она удивленно посмотрела на меня.

– Нет, – ответил я.

– Конечно, модели. Маленькие такие машинки. Вот примерно с эту коробку величиной. Но ездят совсем как настоящие. Даже бензином их заправляют. И сильно шумят.

– Значит, они тут устроили гонки?

– Еще какие! А потом целую ночь гуляли. Один артист, говорят, до того упился, что гoлый танцевал на прилавках.

– В такой холод?

– А им какая разница? Я же вам говорю: идиоты!

Она зябко передернула плечами и заискивающе посмотрела на меня.

– Может, все-таки купите свитерок? Правда задешево уступлю.

* * *

К Марине на дачу я смог выбраться только через три дня. Сергeй не отпускал меня от себя ни на шаг, поэтому в конце концов мне пришлось наврать ему, что ко мне приезжает родственник из Иркутска. Я отпросился до конца недели, сославшись на неотесанность своего «двоюродного дяди» и на то, что в Москве без провожатого он пропадет. Менты на улицах с каждым днем шерстили иногородних все круче.

Подъехав к воротам, я оставил машину у забора. Калитка оказалась не заперта. Я толкнул небольшую дверцу и пошел по еле заметной тропинке к дому. Едва сделав несколько шагов, я понял, что у Марины сегодня гости. До меня долетели звуки оживленного разговора и обрывки музыки. Временами раздавался смех. Я замер на месте, пытаясь сообразить, хочу ли я видеть ее в такой ситуации и не лучше ли будет слинять прямо сейчас, но в эту минуту из-за куста смородины выскочил маленький Мишка.

– Пойдем! – закричал он. – Марина тебя вчера целый день ждала.

Исчезнуть теперь было уже невозможно.

Когда мы вышли из-за кустов, я увидел, что гости расположились прямо среди деревьев. Они вынесли с веранды большой стол и поставили его рядом с крыльцом между двумя березами. Разговор, очевидно, был очень важным. Они даже не заметили нашего появления. Только через минуту Марина взглянула в мою сторону.

Увидев меня, она улыбнулась и махнула мне рукой, приглашая садиться. Остальные продолжали спорить о чем-то, не обращая на меня никакого внимания. Как только я сел на свободный стул, Мишка взгромоздился ко мне на колени.

На столе была почти пустая бутылка «Киндзмараули», несколько стаканов, тарелка с сыром и плетеная корзинка для фруктов. В ней еще оставался виноград. Темно-синие ягоды были покрыты бархатистым налетом. Я протянул руку и отщипнул одну виноградину. Сок у нее оказался удивительно сладким.

– Если бы энергия, – говорил в это время сидевший слева от меня длинноволосый молодой человек, – если бы энергия, которую ты в течение всей своей жизни затратил на поиски денег, пошла у тебя на что-нибудь другое, то, вероятно, в конце концов ты мог бы перевернуть землю.

Я как бы невзначай прислушался к его словам и вдруг подумал, что он говорит интересные вещи. Во всяком случае, я лично на эту проблему под таким углом раньше никогда не смотрел. Кто его знает, может, и правда все мы давно были бы уже какими-нибудь там гениями. Если бы из-за бабок не грузились так конкретно, как, например, сейчас. Хотя, с другой стороны, расскажите про это Черномырдину. То-то, наверное, обхохочется, толстячок. Так или иначе, я стал внимательно слушать их разговор.

– А вот Ницше... – ответил второй, к которому, собственно, и обращался длинноволосый. – Философ... величайший, знаменитейший... громадного ума человек, говорит в своих сочинениях, будто фальшивые бумажки делать можно.

– Да ты хоть читал Ницше? – усмехнулся длинноволосый.

– Ну... Мне Дашенька говорила. А я теперь в таком положении, что хоть фальшивые бумажки делай... Послезавтра триста десять рублей платить... Сто тридцать уже достал...

Он запустил руку в карман пальто, и вдруг лицо его изменилось.

– Деньги пропали! – еле слышно выдохнул он. – Потерял деньги!

Все с тревогой посмотрели на него. Он начал лихорадочно обшаривать свои карманы. Лицо его стало белым как полотно. Мне даже показалось, что на глазах у него заблестели слезы.

– Где деньги? – бормотал он. – Куда они пропали?

Все сидевшие за столом застыли в напряженном ожидании. Даже я начал волноваться. Хотя, казалось бы, мне-то что? Я этого мужика видел первый раз в жизни.

– Вот они! – наконец радостно закричал он. – За подкладкой... Даже в пот ударило...

Все облегченно вздохнули и переглянулись. На минуту за столом воцарилась полная тишина. Стало слышно, как в кустах чирикают птицы. Длинноволосый взял со стола свой пустой стакан и повертел его в воздухе. Неожиданно из дома донесся звук настраиваемой электрогитары. «Странно, – подумал я. – Они даже зачем-то усилитель с собой притащили».

– Отчего так долго нет Леонида? – заговорила вдруг дeвyшка, которая сидела прямо напротив меня. – Что он делает в городе?

«Оказывается, еще не все собрались», – подумал я.

– Т opги не состоялись, по всей вероятности, – отозвался длинноволосый, опуская стакан рядом с бутылкой.

Я был рад, что он это сделал. Потому что мне казалось – еще секунда, и он уронит его. Эквилибрист несчастный. Жонглировал бы у себя дома своими стаканами. Нельзя сказать, что я был в восторге от этих гостей. Странные какие-то. Говорят всякую ерунду. Надо было все-таки слинять в самом начале.

– И музыканты пришли некстати, – снова вздохнула дeвyшка напротив меня. – И вообще, все мы затеяли некстати... Ну, ничего...

Она грустно улыбнулась и начала что-то напевать. На стол плавно опустился желтый березовый лист.

Марина в этот момент достала из кармана куртки колоду карт и повернулась к тому мужику, который все еще сидел и пересчитывал свои деньги.

– Задумайте какую-нибудь карту.

– Задумал, – сказал он.

– Тасуйте теперь колоду. Очень хорошо. Дайте сюда. Айн, цвай, драй! Теперь поищите, карта у вас в боковом кармане...

Тот немедленно достал из кармана карту и с удивлением посмотрел на нее.

– Восьмерка пик, совершенно верно! Вы подумайте!

Марина повернулась к длинноволосому:

– Говорите скорее, какая карта сверху?

– Что ж? – протянул он. – Ну... дама пик.

– Есть! – сказала Марина и повернулась ко мне. – Ну? Какая карта сверху?

– Туз червовый, – не раздумывая ответил я.

– Есть! – Она хлопнула себя по ладони, и колода исчезла, как будто растворилась в воздухе. – Какая сегодня хорошая погода! – сказала Марина, блаженно улыбаясь и отщипывая сразу несколько ягод от виноградной кисти.

– Где это ты так научилась фокусы показывать? – спросил я.

К моему удивлению, все вокруг дружно рассмеялись. Что уж такого смешного я, интересно, сказал?

– Мы тебя совсем запутали, – смеясь, проговорила Марина. – Не обижайся. Просто забавно получилось. Это же Чехов.

– Какой Чехов?

– «Вишневый сад». Самое начало третьего действия. Помнишь, когда они сидят и ждут известий из города о том, кто купил сад?

– Чехов?

– Ну да. Антон Палыч.

– Да-да, вспоминаю, – сказал я. – Самое начало третьего действия. Как же...

– Потом придет Лопахин и скажет, что он купил.

– Лопахин, – повторил я. – А вы почему на даче этими вещами занимаетесь?

– Надо готовить дипломный спектакль. Ребятам нравится здесь репетировать. Лес, свежий воздух.

– Понятно.

– Вот Ира играет Любовь Андреевну.

– Очень приятно, – сказал я.

– А Петя Трофимов у нас Рамиль. – Марина кивнула в сторону длинноволосого.

– Рамиля играет Петя, – уточнил я.

– Нет, Петю играет Рамиль.

– А! Все понял. Это, значит, не Рамиль, а Петя.

– Ну да. Только наоборот.

– Так, подождите. Я, кажется, совсем потерялся. Кто Петя? Кто Рамиль?

– Все будет хорошо, – сказал мужик, который искал деньги. – Меня зовут Борис Борисович Симеонов-Пищик.

– Перестаньте его морочить, – опять засмеялась Марина. – Это Ира, это Рамиль, а это Игорь.

Тут на крыльце показался еще один человек.

– А это Лопахин, – сказал я.

– Точно, – удивился длинноволосый. – Откуда ты знаешь?

– Сами же сказали, что он должен прийти.

– Железная логика, – отозвался другой.

– Ребята, – вмешалась Марина. – Перестаньте его дразнить. Это мой хороший друг. Его зовут Михаил.

– Добрый вечер, хороший друг, – густым басом сказал человек на крыльце.

– Его зовут Михаил, – как эхо отозвался длинноволосый.

– Продан вишневый сад, – тем же басом сказал «Лопахин».

– А это наш Репа, – улыбнулась Марина. – У него самый красивый голос на курсе.

– Могу сказать «Упал – отжался» на два порядка ниже, чем генерал Лебедь.

– Врешь, – махнул рукой длинноволосый. – Репа всегда заливает.

Человек на крыльце откашлялся, уперся руками в перила и совершенно невероятным голосом произнес:

– А тех, кто не будет отжиматься, – в расход!

– Круто, – сказал я. – Даже у Лебедя так не получится.

– Понял? – усмехнулся Репа. – Слушай, что тебе народ говорит. Это не какие-нибудь паршивые критики из газеты.

– А у нас вино почти кончилось, – с сожалением вздохнула Марина.

– Это все Репа один выпил, – сказал длинноволосый.

– Да что он ко мне цепляется? Еще в электричке начал...

– У меня в машине есть две бутылки «Бордо», – вставил я.

– Красное или белое? – быстро спросил Репа.

– Красное.

– Марина, у тебя правда очень хороший друг.

– Что ж ты нам раньше о нем ничего не говорила? – сказал длинноволосый.

– В сумке, на заднем сиденье! – успел крикнуть я ему вслед. – Там еще мясо и зелень, и в большом термосе мороженое.

Вскоре совсем стемнело. Марина вынесла из дома свечу, но легкие, едва уловимые порывы ветра заставляли дрожать неверное пламя и то и дело гасили наш свет. Репа принес стеклянную банку, внутри которой свеча стала гореть ровно и устойчиво, как в комнате.

– Вот и лампочка получилась, – густым басом прогудел он. – А кто будет против, два наряда вне очереди.

Вино в стаканах при таком свете казалось почти черным. Мы болтали, ели мороженое, смеялись, по очереди бегали за Мишкиным мячом, который он специально кидал куда-нибудь подальше в темноту, за деревья.

Поднимая ветви смородинового куста в поисках мячика, я случайно взглянул в ту сторону, где сидела Марина со своими друзьями. Светящийся шар давал света ровно настолько, чтобы видеть их лица. Все остальное исчезало в непроницаемой темноте. На черном фоне светился круг улыбающихся лиц, кроме которых во всем мире ничего больше не существовало. Я застыл на месте, позабыв про Мишкин мяч, как будто мне открылось что-то самое важное. Эти обращенные друг к другу лица светились настоящим золотом. Они поворачивались, сближались, раскачивались, словно были совершенно независимы, словно им не требовалось никакой поддержки, и они могли вот так свободно парить в темноте, улыбаясь друг другу, кивая, временами на мгновение исчезая и потом вновь расцветая неизвестно откуда в этом золотом сиянии.

– Спасибо, что приехал, – сказала Марина, когда все ее друзья уже сидели у меня в машине. – Мишка вчера целый день про тебя спрашивал.

– Мишка? – сказал я.

– Он любит, когда ты приезжаешь.

– А ты?

– Я?.. – Она на секунду замолчала. – Я тоже.

– Вам не страшно тут одним оставаться?

– Скоро привыкнем. – Она зябко поежилась под курткой.

– Холодает, – сказал я.

– Ничего, сейчас печку затопим.

Из машины кто-то постучал по стеклу.

– Смотри, – сказала Марина и рассмеялась.

Я повернулся. Длинноволосый Рамиль прижал лицо к стеклу, и его губы расплющились, как у негра. Он скосил глаза и несколько раз чмокнул стекло этими вывороченными губами.

– Придурки, – смеясь, сказала Марина.

– Любовь! – прокричал Рамиль приглушенным голосом. – Любовь!

– Водитель, – прогудел из темноты Репа. – Поехали, а то под трибунал отдам.

– Придурки, – повторила Марина.

– Вот у меня тут триста баксов, – сказал я.

– Не надо. Я не могу их взять.

– Почему?

– Я не могу их взять у тебя.

– Именно у меня?

– Я не могу их взять, Миша.

– Водитель, – снова загудел Репа. – В какой части службу несете?

– Поезжай, – сказала Марина. – Они все равно не дадут поговорить. Я тебе потом как-нибудь все объясню.

В темноте я почти не видел ее лица.

– Ты уверена?

– Да, я уверена. Но все равно, большое спасибо.

Она привстала на цыпочки, и по щеке у меня скользнул легкий летящий поцелуй.

– Ты чудо, – шепнула она.

* * *

На следующий день я отправился навестить Сашу Мерседеса. На переднем сиденье у меня лежал журнал с фотографией Шумахера на обложке. Гонщик стоял на пьедестале с сияющим лицом и поливал публику шампанским из огромной бутылки. На такую фотографию Саша должен был пойти, как щука идет на хорошую блесну. Все, что мне оставалось, – лишь аккуратно подсечь и потом наблюдать, как рыба засверкает чешуей в воздухе.

Моей старой знакомой на прежнем месте не оказалось. Должно быть, она все-таки не смогла нести бремя Сашиных налогов. Ничего не поделаешь. Каждый выживает в одиночку. По крайней мере, я успел ей хоть как-то помочь с теми десятью баксами. Надеюсь, они ей пригодятся.

Я прогулялся между прилавками и почти сразу наткнулся на бывший магазинчик Ильи Семеновича. Сомнений у меня не возникало. Все окна были обклеены плакатами. На каждом постере красовался болид той или иной комaнды. Этот Саша явно помешался на «Формуле-1». Журнальчик мой должен был сработать на сто процентов. Знал бы Шумахер, для чего может пригодиться его фотография.

Как только я вошел внутрь, от прилавка на меня посмотрело удивительно знакомое лицо. Я где-то встречал этого человека, но где и при каких обстоятельствах – так быстро я вспомнить не мог.

– Слышь, мужик, – сказало лицо. – Где-то я тебя раньше видел.

– Такая же история, – ответил я.

– Радиатор у тебя сильно знакомый.

– В смысле?

– Мордально я тебя вроде помню, а вот кто ты – ну хоть убей... Ты не в Борзе служил?

– Где?

– В Читинской области.

– Нет. Там я точно не служил.

– Блин, да что такое! – чертыхнулся он. – Ну, вот вертится в голове! Может, этим летом в травматологии вместе лежали? Первая Градская больница, а?

– Нет. Я в другой больнице лежал. Хотя тоже в травматологии.

– Точно не в Первой Градской?

– Сто пудов.

– Блин! Где же я тебя видел?.. Может, у Николай Николаича?

– Да нет. Я даже не знаю, кто такой Николай Николаевич.

– Подожди! – Его лицо неожиданно просветлело. – У тебя машина есть?

– Есть.

– Где она?

– На стоянке, у входа на рынок.

– Пошли! – Он поднялся из-за прилавка.

– Куда?

– Машину твою смотреть.

– Зачем?

– Пошли, я тебе говорю. Там разберемся. Эй, Киря! – крикнул он в сторону приоткрытой задней двери. – Хорош мозги колупать! Иди сюда. Поработай немного.

Из подсобки показался бритоголовый Киря. Хмуро посмотрев на меня, он плюхнулся на стул за прилавком. Кожаная куртка у него на поясе подозрительно оттопыривалась.

– Сейчас мы с тобой все выясним, – сказал мой «старый знакомый». – Пошли, посмотрим на твою тачку. Вспомнил! – сказал он, как только мы подошли к машине. – «Лэндровер» девяносто второго года. Специальная модель для сафари. Усовершенствованная коробка передач. У тебя в салоне, кажется, над водительским сиденьем обивка немного отодралась.

От удивления я не знал, что сказать. Я все еще не мог вспомнить этого человека.

– Ты ведь Михаил, точно?

– Ну да... только...

– Мы тебя в армию провожали полгода назад. Мне еще ногу тогда сломали. А ты все-таки откосил?

У меня голова пошла кругом. Я вдруг понял, что разговариваю с тем самым дембелем, который весной устроил переполох с члeновредительством на проводах моих знакомых.

– Откосил? – повторил он, заглядывая мне в лицо.

– Да нет... ты знаешь... Это не меня тогда провожали.

– Не тебя? – Он хлопнул по капоту и захохотал. – А я тогда еще подумал – жалко пацана. Такую тачку придется на два года бросать. Точно не тебя провожали?

– Нет, не меня.

– Вот блин. Видимо, я тогда сильно набрался. Ни черта не соображал. Ты помнишь, как мне ногу сломали?

– Помню.

– Уpoды! Хотя все равно жалко пацанов. Слыхал, что с Петровичем приключилось?

– Нет. Я тут... уезжал на некоторое время.

– Недавно заходил к его мамке. Сидит, ревет. Я говорю, что за дела? А она мне, мол, Петровича чечены поймали. В плен Петрович попал. Прикинь, на фиг, кавказский пленник.

– Он разве в Чечне служил?

– Да нет, где-то в России. Но там рядом, на юге. Прикинь, чечены вконец оборзели. Сейчас Березовский поехал его выкупать. Вчера по телику сообщили. Там до фига, оказывается, уже наших пацанов. А эти козлы только сейчас стали чесаться.

– А мать его что?

– А что мать? Сидит, плачет. Она боится, что они ему яйца отрежут. Внуков, говорит, никогда не увижу. Прикинь, Петрович попал.

– Да уж, – сказал я. – Ну а ты-то как? Зажила нога?

– Да сейчас вроде бы все нормально. Срасталась плохо. Аппарат Елизарова без конца перекручивали. Еще потом одна спица загнила. Короче, гoвно.

– Да, не повезло тебе.

– Это как посмотреть.

– В смысле?

– Я там с хорошими людьми познакомился.

– С Николаем Николаевичем?

Он посмотрел на меня с подозрением:

– А ты что, его знаешь?

– Нет. Но ты сам про него сказал десять минут назад.

– А! Ну да... Когда я сказал?

– Да когда пытался вспомнить, где меня видел.

– Да?.. А Николай Николаич здесь при чем?

– Да я-то откуда знаю! Ты спросил, может, мы встречались у Николая Николаевича.

Он задумчиво покачал головой:

– Слушай, какой человек! Настоящий мужик. Вот нам кого надо в президенты. Разбирается во всей херне. Если бы не он, я бы сейчас до сих пор у себя на заправке гoвно разгрeбaл.

– Ты на заправке раньше работал?

– Ну да. Нормально, конечно, получал, но не так, как здесь, на рынке. Здесь четкие бабки. Без всяких базаров, четкая капуста. Зелеными и всегда вовремя.

– А как ты с ним познакомился?

– В одной палате вместе лежали. У меня аппарат на левой ноге, а у него – на правой. Я ему машину диагностировал, не выходя из больницы.

– Как это?

– У него «Вольво» уже целый месяц барахлила. Он пожаловался, что его механики ни хрена сделать не могут. Я у него кое-что расспросил и сразу все понял. Объяснил ему, но он тоже запомнить не мог. Тогда я его мужикам по сотовому все рассказал, что там к чему. Они на другой день уже отремонтировали. После этого Николай Николаич мне новую работу предложил.

– Вот здесь, на рынке?

– Ну. Хватит, говорит, дурочку валять. Пусть долбо*бы на дядю работают. Человек, говорит, должен работать только на самого себя.

– Верная мысль.

– Ну вот, я сразу, как выписался, сюда перешел. А на заправке всем сказал, чтобы они пошли в ж*пу. Знаешь, как они меня там достали.

– Саня! – крикнул кто-то из ворот рынка.

Он обернулся и махнул в ту сторону.

– Иду! Ни фига без меня не можете! Ну, давай, – он снова повернулся ко мне и протянул руку. – А то хочешь, я тебя на работу возьму?

– Я подумаю.

На руке у него был вытатуирован аккуратный «Феррари».

– Нравится? – сказал он, заметив мой взгляд. – Классная наколка. После больницы сделал. Ну, давай! Заходи, если чего надумаешь.

Я стоял и смотрел ему вслед, пока он не обернулся.

– Слышь, – крикнул он. – А ты чего в травматологии-то лежал?

– Да так, – махнул я в ответ. – Бандитская пуля.

Когда он исчез за воротами рынка, я выбросил в урну журнал с портретом Шумахера.

* * *

Теперь я стал ездить к Марине на дачу пpaктически каждый день. После отъезда моего «иркутского родственника» «домоуправление неожиданно решило поменять все трубы в доме», и это, разумеется, потребовало моего присутствия. Вслед за этим мне пришлось вплотную заняться своим ранением, поскольку в Москве проездом оказался «знаменитый экстрасенс», который мог излечить последствия самых серьезных травм одним лишь прикосновением. Естественно, я не мог упустить такой шанс, поэтому Сергею еще несколько дней пришлось обойтись без моего общества. Потом я несколько раз эпизодически отлучался по менее значительным поводам, но так или иначе мне всегда приходилось что-нибудь врать. Ложь снова стала неотъемлемой частью моей жизни. А что еще мне оставалось? Не мог же я сказать, что езжу к Марине. Вряд ли Сережа понял бы меня правильно. Я уж не говорю про Павла Петровича.

На даче было хорошо. Сначала мне не совсем нравилось то, что там постоянно ошивались Маринины однокурсники, но со временем я к ним привык и, когда они не приезжали, даже без них скучал. Чаще всего появлялись Репа и длинноволосый Рамиль, с которыми я познакомился в свой второй приезд. Иногда бывали другие, но эти приезжали почти каждый день. Им надо было репетировать свой спектакль, а эти двое были заняты во всех сценах, где играла Марина. Со временем я догадался, что они приезжают на дачу из-за нее. Не в том смысле, что у них там что-то такое с ней было, а в том, что они понимали ее положение. Ей было трудно ездить каждый день в Москву из-за маленького Мишки, да и с деньгами после cмepти Ильи Семеновича теперь все стало не слава богу. Я еще несколько раз пытался всучить ей сколько-то долларов, но она была как каменная стена.

– У нас еще много картошки, – улыбаясь, говорила она, и я заталкивал свои баксы в задний карман.

Короче, мне нравились эти двое. Они явно не собирались бросать Марину в беде.

Судя по всему, я им нравился тоже. Во всяком случае, они любили мой джип. Если на свой счет я еще мог сомневаться, то в их чувствах к моей машине был абсолютно уверен.

– Классная у тебя тачка, – говорил Рамиль, развалившись на заднем сиденье.

– Хороший аппарат, – одобрительно гудел Репа.

– Что бы мы без тебя делали?

– Ездили бы на электричке, – улыбался я в ответ.

– А чем ты вообще занимаешься?

– В смысле?

– Да отвяжись ты от него, – гудел Репа. – Радоваться надо, что человек нам помогает.

– Да я же так, в принципе, только хотел узнать.

– Засунь свои принципы себе сам знаешь куда.

– Грубый ты, Репа. Неотзывчивый.

– Это у меня только голос такой. А на самом деле я беленький, пушистый и с хвостиком.

– Все очень просто, – смеялся я. – Мне работать не надо. Я внебрачный сын Черномырдина.

– Так мы, значит, братья! – кричал Рамиль. – У тебя вот тут есть родимое пятно?

По вечерам, когда они заканчивали репетировать, мы пили чай на веранде. Марина заваривала его со смородиновым листом, и мы подолгу болтали, не вставая из-за стола до тех пор, пока солнце не пряталось за верхушками деревьев. После заката в лесу становилось прохладно, и тогда не было ничего приятнее на свете, чем горячая кружка чая в руках. По ночам было уже по-настоящему холодно, поэтому перед отъездом мы каждый вечер добросовестно топили печку.

– А то приедем завтра, – говорил Рамиль, – а вы тут уже скукожились.

– Я и сама умею огонь разводить.

– Не знаю, не знаю. На самом деле тут требуется профессионал. Видишь, как пламя переходит от этого полена к остальным? Видишь, как стелется? Думаешь, это само так получилось? Нет, дорогая моя. Годы усиленных тренировок плюс золотая медаль первой степени на курсах подготовки юных пожарников.

– Ты самый невероятный болтун, – смеялась Марина. – Собирайся скорей. Михаил тебя ждет уже пятнадцать минут.

– Все в порядке, – отвечал я. – Лично мне спешить некуда.

– Я не болтун, – говорил Рамиль. – Я умный, талантливый и обаятельный.

Сначала меня удивляла манера их поведения, но постепенно я к ней привык. Сама их профессия требовала от них того, чтобы они отличались от остальных людей. То, что у нормального человека считалось бы хвастовством или даже, может быть, наглостью, у этих артистов проходило как «очаровательная» выходка. Временами меня коробило от их шуток, но я смотрел на Марину, и она делала мне глазами знак, чтобы я не обращал внимания.

Вскоре трава по утрам начала покрываться инеем. Она все еще оставалась зеленой, но, когда я приезжал пораньше, на ней серебрился аккуратный белый налет. Рамиль называл его радиоактивным осадком. Мы даже не заметили, как выпал первый снег. Осенью вообще все происходит незаметно.

– Снегу-то навалило, – сказал как-то Репа, входя на веранду и стуча ботинками о порог. – Надо же, в первый раз – и сразу так много.

– Сдурел, что ли, «в первый раз»? – немедленно откликнулся Рамиль, закрывая печную дверцу и поворачиваясь красным лицом. – На прошлой неделе уже был снег, и второго числа тоже.

– А сегодня какое?

– Здрасьте! Сегодня четвертое.

– Уже ноябрь?

– Проснулся! До премьеры осталось всего ничего, а ты никак текст не выучишь.

– Поехали кататься на лошадях, – подала голос Марина. – На снегу знаете как красиво.

– Поехали! – закричал Рамиль. – Достал уже этот Чехов!

– Я не знаю, – прогудел Репа. – Мне, правда, надо текст учить. Десять страниц еще... Но так-то я, в общем, не против...

Они все посмотрели на меня.

– Я вас, конечно, отвезу, – сказал я. – Но... на лошадь я больше не сяду.

– А что значит «больше»? – спросил Рамиль.

* * *

Когда мы приехали в то место, с которым у меня были связаны довольно противоречивые воспоминания, снег покрывал уже пpaктически все. Он до сих пор продолжал падать.

– Как в сказке, – сказала Марина, ловя руками крупные медленные хлопья.

– А я что говорил, – пробурчал Репа.

– Молчал бы уж, – отозвался Рамиль. – Тебе вообще надо было дома сидеть и учить слова.

– Слушай, ну почему у меня так плохо запоминаются роли? – вздохнул Репа.

– А ты знаешь, что он учудил на последнем показе? – повернулся Рамиль ко мне.

– Да ладно тебе, – прогудел Репа. – Другие покруче делают оговорки.

– Он вышел на середину сцены и вместо того, чтобы сказать: «Кто-кто, а я-то уж знаю, что такое русский дух», взял да и брякнул: «Кто-кто, а я-то уж знаю, что такое русский бух». Прикинь! А там целая куча журналистов. У мастера в тот день юбилей отмечали. Как давай там все ржать, а Репа, главное, стоит и не уходит. Глаза сделал большие и стоит на одном месте.

– Я же говорю, я не заметил, что оговорился.

– И ты прикинь, каким он это голосом сказал! – продолжал смеяться Рамиль. – Он же раскатил это по всему залу таким басом... У всех просто мурашки побежали по телу.

– Хватит вам, – сказала Марина, запуская в Рамиля снежком. – Пошли к лошадям, пока снег не растаял.

Весь лес вокруг конюшни был в снегу. Мы шли по едва заметной тропинке сквозь пелену кружащихся хлопьев, которые плавно опускались нам на плечи.

– И главное, ни ветерка, – сказал Рамиль, нагибаясь, чтобы зачерпнуть пригоршню снега. – С детства люблю его есть.

– Снег есть нельзя, – сообщил маленький Мишка, который, как собачонка, мотался вокруг нас взад и вперед.

– Мне тоже мама так говорила, – кивнул Рамиль. – Но я все равно его ел. Хочешь попробовать?

– Да, – сказал Мишка.

– Не вздумай, – сказала Марина. – Заставлю таблетки есть.

– Бе, – скривился Мишка и упал спиной в снег.

– Ну-ка, вставай, и так уже весь извозился.

Их голоса долетали до меня как сквозь вату. Снег приглушил все звуки, наполнив лес тишиной. Конюшня, деревья, фигуры моих спутников – все погрузилось в эту безмолвную белую массу, которая медленно скользила сверху вниз, как будто небо решило сойти на землю и улечься на ней огромным сияющим одеялом. Мне даже казалось, что я слышу, как шуршат снежинки, опускаясь на сосны, на нас, на крышу длинного деревянного дома – на все.

– Не отставай! – крикнула мне Марина, обернувшись почти у самой двери в конюшню. – Если не хочешь, можешь не ездить верхом. Я вообще могу одна покататься.

– Ну почему же одна? – откликнулся Рамиль.

– Нет-нет, все в порядке, – сказал я. – У меня просто что-то голова закружилась.

– Это от свежего воздуха, – авторитетно сказал он. – Тебе надо вернуться к машине и подышать выхлопным газом. Сразу почувствуешь себя лучше.

Впрочем, он напрасно храбрился. Очень скоро выяснилось, что у него с лошадьми тоже были непростые отношения. Если я в прошлый раз сумел продержаться почти полчаса, то у него проблемы начались с первой минуты. Конь, которого ему выделили коварные обитатели конюшни, сразу отказался признавать его право сидеть у себя на спине. Я его вполне понимаю. Когда какой-то длинноволосый татарин захочет усесться тебе на шею, пpaктически на самую голову, тут поневоле возникнут некоторые сомнения. Так или иначе, животное крутилось на месте, косило глазами, хрипело и вообще всячески проявляло свое неодобрение. С первого взгляда было видно, насколько ему не по душе вся эта затея. Наивный Рамиль полагал, что это сейчас пройдет и что лошадь привыкнет к нему и все такое. Но я-то знал, что его ожидает. Повадки местных зверей были мне знакомы.

Тем не менее упрямый татарин продолжал прыгать на одной ноге вокруг жеребца, пытаясь в то же время как можно выше поднять вторую ногу. Иногда ему удавалось занести ее над собственной головой, но это продолжалось буквально доли секунды, которых явно не хватало для того, чтобы оказаться в седле. Во всяком случае, конь не находил эти попытки вполне убедительными. Через пять минут этого яростного балета мы уже погибали от хохота, но Рамиль не хотел сдаваться. Лицо у него стало красным, а волосы разлетелись волной, накрывая временами почти всю спину теперь уже очевидно напуганного жеребца. Кто его знает, может, и вправду это был совсем молодой конь. Тогда я его вдвойне понимаю. Кто бы на его месте не испугался? Надо было видеть глаза этого Рамиля. Он просто взбесился. Еще немного, и он бы, наверное, загрыз бедную конягу. Во всяком случае, снег вокруг этой парочки так и клубился.

Репа, глядя на них, сообщил, что он подышит воздухом и сегодня не в настроении для верховой езды. Еле отдышавшись от смеха, я сказал ему, что он принял мудрое решение. Марина обозвала нас Дypaками и легко вскочила на свою белую лошадь. Рамиль к этому времени продвинулся настолько, что начал время от времени появляться над крупом изнуренного борьбой коня. Тот уже явно ослабил сопротивление, и неистовому татарину оставалось совсем немного. В перерывах ме